Мексиканский фильм «По-прежнему Тихуана» (Tijuana Todavía) рассказывает историю Максима, молодого квир-беженца из России, который оказывается в Тихуане и пытается попасть в США. Здесь он встречает Чаву — мексиканца другого поколения, который сам живёт между разными границами собственной идентичности. Их встреча превращает фильм о миграции и физической границе между двумя странами в историю о другом изгнании — из дома, из сообщества и иногда из самого себя.
Накануне международной премьеры фильма на Венецианском кинофестивале мы поговорили с Габриэлем, Умберто и Петром о том, почему главным героем стал именно российский квир-беженец, как создавались сцены в мигрантском приюте, почему люди продолжают стремиться в США даже после закрытия пути через CBP One и сможет ли фильм вообще добраться до зрителей в России.
Режиссер: Габриэль Гутьеррес
Продюсер и актер: Умберто Бусто
Актер: Пётр Филимонов
— До начала работы над фильмом что вы знали о преследовании ЛГБТК+ людей в России? И почему в итоге решили сделать главным героем именно российского беженца?
Габриэль: У меня есть русский друг из Санкт-Петербурга. Мы познакомились в 2018 году на InterPals — сайте для поиска друзей по переписке. Конечно, ни у него, ни у меня в профиле не было написано: «Я гей», но мы как-то быстро друг друга поняли.
Он рассказывал мне о своей жизни, я — о своей. Он учёный, занимался химией, работал в лабораториях, преподавал в университете. Я ему писал о своих токсичных отношениях с парнями, такой очень типичный гейский формат дружбы.
Ещё до начала войны он говорил, что хочет уехать из России из-за цензуры и ощущения небезопасности. А война окончательно подтолкнула его к этому. Он собирался уезжать вместе со своим партнёром — и в какой-то момент просто исчез.
Я продолжал писать ему в Telegram, но в ответ видел лишь его статус: «последний раз был в сети пять месяцев назад», «восемь месяцев назад», «год назад»… А потом однажды он написал мне из Марокко: по дороге он потерял телефон, денег почти не было, жил в шелтере в очень тяжёлых условиях. Потом снова исчез. Так продолжалось почти два года. Позже он оказался в Турции, а затем добрался до Парижа, где начал процесс получения статуса беженца.
Параллельно я видел новости из Тихуаны о российских и украинских мигрантах. До этого город пережил много других миграционных волн — из Гаити, Гондураса, Сирии, — и реакция общества на них часто была очень расистской. А потом приехали белые, светловолосые мигранты, и вдруг появились комментарии вроде: «Ну хотя бы теперь генетика населения Тихуаны улучшится». Для меня было невероятно, что в XXI веке люди всё ещё так говорят.
У нас с Умберто уже существовала идея истории об отношениях между молодым парнем и мужчиной постарше. Оставалось понять, кто они. И в какой-то момент всё соединилось: происходящее в России, история моего друга и то, что происходило тогда в Тихуане.
— В фильме жизнь российских мигрантов в приграничном шелтере выглядит очень достоверно. Как вы проводили исследование?
Умберто: Здесь совпали несколько вещей. С одной стороны — опыт Габриэля, а с другой — мой собственный опыт, связанный с ЛГБТ-активизмом и работой с моим другом Гусом Геварой (мексиканским ЛГБТК+ активистом и борцом за права людей с инвалидностью). Благодаря этому я уже несколько лет находился внутри контекста и понимал, какие тревожные процессы происходят с ЛГБТК+ сообществами в разных странах.
Но решающим стал момент, когда я приехал в Тихуану и познакомился с Ирвингом из Casa de Luz (один из самых популярных шелтеров в Тихуане среди русскоязычных квир-беженцев). Casa de Luz был очень далёк от патерналистского отношения к мигрантам и их повторной виктимизации. Это самоуправляемое место, где людям позволяют работать, где возникает настоящее комьюнити. Несмотря на всю трагедию, через которую они проходят, у них появляется пространство, где есть свет — буквально Casa de Luz, в переводе с испанского — «Дом света».
Для меня принципиально важно, чтобы художественная история была пронизана реальностью. Поэтому недостаточно было просто использовать шелтер как декорацию. Нужно было выстроить отношения с людьми, которые там живут, добиться их доверия, разговаривать с ними — и при этом не превращать их в объекты исследования.
У мигранта очень редко возникает возможность почувствовать, что его действительно замечают. Для тех людей, что появились в фильме буквально на несколько секунд, сам факт участия оказался очень важным. Мне кажется, именно это стало фундаментальной частью духа фильма.
— В фильме есть момент, когда перестаёт работать путь в США через CBP One. Для множества мигрантов это был настоящий шок. Как вы восстанавливали эту сцену?
Габриэль: Для меня эта сцена стала исследовательским упражнением. До съёмок у нас постоянно были сомнения: насколько точно мы показываем происходящее? Что говорили люди? Кто находился рядом? Как они реагировали?
Я бесконечно пересматривал новости из Тихуаны за тот день, кадры мигрантов на границе, слушал их комментарии. На основе этого и появилась первая версия сцены.
А когда мы начали работать с Casa de Luz, мы снова всё переписали. Разговаривали с Ирвингом, с людьми, которые тогда жили в шелтере. Просто спрашивали: «Что ты делал в тот день? Как ты отреагировал?» И сравнивали их воспоминания с написанным.
Для нас было важно не превратить это в типичную сцену из голливудского фильма, когда после трагической новости всё мгновенно рушится и все начинают кричать и плакать. Реальность устроена иначе. Это люди, которым на следующий день всё равно нужно проснуться, что-то приготовить, куда-то пойти, продолжить жить.
Именно постоянные разговоры с реальными людьми позволили нам приблизиться к правде.
Умберто: У нас даже была репетиция, которая сперва закончилась неудачей. Люди из приюта были настолько рады участвовать в фильме, что слишком усиленно изображали свои переживания, больше было похоже на комедию.
Но это тоже заставило нас задуматься о том, как кино обычно изображает мигрантов. Мы привыкли, что мигрант на экране должен быть уязвимым существом — причём уязвимым строго определённым образом. А потом появляется человек вроде Пети — актёр, который понимает свои инструменты, но при этом обладает реальным телом и реальным опытом, через он прошел, и может вести себя совсем не так, как зритель привык ожидать от «мигранта».
Для нас было очень важно разрушить эту заранее заданную модель.
— Петя, ты сам проходил через эмиграцию. Насколько твой собственный опыт помог тебе понять Макса?
Пётр: Во время съёмок я разговаривал с русскими ребятами, которые продолжали жить в шелтере уже после закрытия CBP One. Я спрашивал: «Почему вы всё ещё здесь? Чего вы ждёте?» И эти разговоры очень помогли мне понять моего персонажа.
Я сделал для себя несколько выводов. Первый связан с самой логикой миграционного пути. Когда ты уже начал его, прошёл огромное расстояние и несколько месяцев или даже лет движешься к конкретной точке —к этому мифическому Диснейленду под названием США, — тебе становится почти невозможно свернуть. Даже когда приложение закрыли, даже когда со всех сторон появляются новые препятствия, у тебя всё равно остаётся эта цель.
И пока ты находишься в пути, ты не можешь пустить корни в том месте, где живёшь сейчас. Когда мы приехали в Мексику, первые полтора-два года я жил в Мериде и тоже не мог пустить корни, не мог обрести ощущение дома. А оно невероятно важно для любого мигранта.
Пока дома нет, ты как дерево, которое вытащили из земли и оборвали ему корни. Ты не знаешь, куда их деть. И единственное, что тебе остаётся, — продолжать движение.
Вторая причина — страхи и стереотипы о Мексике. Я говорил русским ребятам в шелтере: Мексика может быть прекрасной страной для квир-людей. Здесь можно строить жизнь.
Но многие боятся Мексики. Им кажется, что там их обязательно ограбят или убьют. Я прекрасно понимаю этот страх, потому что когда-то сам жил с похожими представлениями. Мы тоже думали об американской мечте и даже не рассматривали Мексику.
В шелтере был парень, который только в Мексике начал позволять себе выглядеть так, как ему хочется. Но он был уверен, что настоящую свободу сможет получить только в США.
Я сказал ему: попробуй хотя бы на неделю приехать в Мехико. Может быть, ты поймёшь, что здесь тоже можно дышать.
Некоторые после этих разговоров действительно начали сомневаться в своём первоначальном решении. Но были и те, кто говорил: «Нет. Я всё равно останусь на границе и буду ждать возможности добраться до своей мечты».
— В фильме есть не только физическая граница между Мексикой и США. Макс и Чава переходят свои внутренние границы и оставляют многое в прошлом. Что в этом смысле происходит с Чавой?
Умберто: Во время Biennale College Cinema (международная программа развития и производства фильмов при Венецианской биеннале) у нас была сессия, где нас заставили буквально играть с Lego и фигурками, выстраивая структуру истории. И именно тогда появилось слово, которое потом сопровождало нас на протяжении всего процесса: «ИЗГНАНИЕ».
Мне кажется, мы, ЛГБТК+ люди, так или иначе очень хорошо знаем, что это такое. Иногда нас изгоняют из собственного дома. Иногда из страны. Иногда из собственного тела. Иногда — из самих себя.
И здесь Чава становится своего рода противоположным отражением Максима.
В кино ЛГБТК+ персонажа очень любят помещать либо «в шкаф», либо «вне шкафа». Но жизнь сложнее. Многие из нас находятся где-то между этими состояниями.
Ты вроде бы совершил каминг-аут, но оказываешься в гетеронормативной, очень маскулинной среде — например, на автомойке — и вдруг замечаешь, что сам начинаешь вести себя иначе.
Один из наших наставников даже хотел обязательно снова «запихнуть Чаву в шкаф», потому что иначе, по его мнению, история не работала. Ему было трудно понять это промежуточное состояние. А для нас именно это «изгнание из самого себя» было очень важным.
Есть и ещё одна форма изгнания, связанная с возрастом. Мы уже видели реакции людей поколения Чавы, которые говорили: «Я никогда не видел мексиканского фильма обо мне». Когда ты молод, ты можешь чувствовать себя изгнанным из общества из-за того, что ты гей. А потом становишься старше и неожиданно начинаешь чувствовать себя изгнанным уже из самого квир-сообщества, потому что перестаёшь соответствовать возрасту, в котором тебя воспринимают как эротический объект.
Поэтому в фильме сталкиваются не только две страны и две культуры, но и два поколения.
— Премьера проходит в Европе, фильм сделан в Мексике, но рассказывает о российском квир-беженце. Какой реакции вы ждёте в этих трёх пространствах — Европе, Мексике и России?
Пётр: Я надеюсь, что европейская премьера поможет привлечь дополнительное внимание к преследованию квир-людей из России и к проблемам людей, которые пытаются получить убежище.
Иногда человек уезжает из тоталитарной системы и приходит к демократии в надежде получить защиту, а в результате оказывается выброшенным и оттуда. Ему приходится снова ехать дальше, скрываться, жить без документов или возвращаться туда, откуда он бежал.
Конечно, один фильм мгновенно этого не изменит. Европа не распахнёт двери. Но мы можем говорить об этой проблеме. И фильм — один из инструментов такого разговора.
В Мексике, мне кажется, реакция может быть теплее. Я надеюсь, фильм станет мостом между местными жителями и мигрантами, которые приехали сюда и в итоге построили здесь новую жизнь.
Мне много раз приходилось слышать от мексиканцев: «Правда, в России всё настолько плохо? Ну не можешь ты сходить на гей-прайд — и что? Можно же жить без этого».
Люди не всегда понимают, что речь совсем не о прайде. Речь о том, что твои права постепенно ограничивают со всех сторон и что люди уезжают по очень серьёзным причинам.
И сама история Чавы и Максима показывает, как два человека из совершенно разных миров и разных поколений могут помочь друг другу. В фильме есть особое тепло. Я надеюсь, мексиканский зритель его почувствует.
Что касается России, думаю, фильм в основном постараются замолчать. О нём смогут говорить лишь отдельные независимые медиа.
Но особенно важно, чтобы о нём узнали квир-люди, которые остаются в России. Чтобы они понимали: они не одни.
Габриэль: Меня больше всего беспокоит цензура. Если человек посмотрел фильм и говорит: «Я с вами не согласен», — это нормально. Возникает пространство для разговора. Даже негативная статья остаётся частью дискуссии.
Гораздо опаснее, когда фестиваль или дистрибьютор хочет показать фильм, но кто-то выше говорит: «Нет, мы не будем это финансировать, потому что здесь продвигаются определённые политические идеи».
Сейчас вообще существует очень сильное давление, заставляющее человека занять абсолютно однозначную политическую позицию. Но такая позиция часто перестаёт видеть конкретного человека.
Можно и нужно не давать площадку репрессивным режимам. Но из этого не следует, что можно сказать: «Россия совершает это как государство — значит, все русские плохие».
Потому что именно при такой логике поддержку теряют люди, которые выступают против системы, пытаются что-то изменить или вынуждены из неё бежать.
Смысл нашего фильма не в том, чтобы ещё сильнее разделить людей. Наоборот, мы хотим создать связь.
— Как вообще связать этот фильм с российской аудиторией, если легальный прокат или публичные показы там практически невозможны?
Пётр: Наверное, первое, что мы можем сделать, — давать как можно больше интервью и расширять наше присутствие в российском информационном поле.
Есть российские журналисты, которые сами живут в эмиграции и имеют большую аудиторию. Если нам удастся с ними поговорить, фильм сможет дойти до большего количества людей.
Да, скорее всего, массовой российской аудитории фильм не увидит. Но я надеюсь, что хотя бы внутри российского квир-сообщества о нём будут говорить.
Габриэль: Для меня здесь важен сам вопрос доступа.
Маленькое фестивальное кино вообще распространяется очень медленно. Фильм может выйти на фестивале сейчас, а на стриминге появиться только через два года. А мне не хочется ждать два года.
Цель этого фильма никогда не заключалась прежде всего в том, чтобы заработать деньги. Если это произойдёт — замечательно. Но важнее создать пространства, где люди действительно смогут его увидеть.
Например, в Мексике мы уже обсуждаем возможность в будущем показать фильм в Тихуане прямо у границы — поставить экран напротив стены и устроить открытый показ вместе с Casa de Luz и жителями города.
И точно так же нужно думать о российском сообществе: подготовить русские субтитры и найти способ сделать фильм доступным людям без необходимости подвергать их опасности ради организованного публичного показа.
Разговаривал Артур Киреев
