Один человек, с которым я беседовал для этого материала, — мой старый знакомый, Валентин. Ему 23 года, и в этом году он закончил вуз по специальности “клинический психолог”.
Когда мы встретились впервые, мне было четырнадцать лет. У меня плохая память на людей, но впечатление, которое он на меня произвел тогда, я помню даже слишком хорошо. Он был первым транс*человеком, которого я увидел в своей жизни, — после себя в зеркале, конечно.
Очень хорошо помню, как сидел в тот день в кофейне на встрече литературного клуба, чьим создателем и руководителем был он, тогда известный мне как Элио. Ему было, кажется, около восемнадцати, остальным — тоже, на встрече я был младшим и робел. Бариста, его подруга, окликнула меня: «Девушка, ваш бамбл готов!»
«Это не девушка, это небинарная персона,» — поправил ее кто-то. Возможно, сам Элио.
Я был в юбке, в кружевной блузе и не думал обижаться: привык, — но она извинилась. Мне показалось странным, что к моему выбору «образа», как пренебрежительно выражался мой отец, могут отнестись с уважением. Мне тогда казалось (и сейчас кажется), что я не имею на это уважение право.
Когда мы беседовали для этого материала, я спросил его:
— Ты занимаешься танцами и работаешь вожатым. Люди там используют по отношению к тебе правильные местоимения?
— Да. Это базовая вежливость. Они могут не понимать, но они уважают тебя как человека и потому говорят, как тебе комфортно.
Валентин рассказал мне, что когда он приехал вожатым в лагерь накануне запрета транс-перехода (закон вступил в силу 24 июля 2023 года), то сказал своему начальнику: «М., так и так, я транс*человек, мне будет комфортнее, если вы будете использовать вот это имя и вот эти местоимения».
— И, знаешь, это как-то очень легко пошло… я зацепил ребят как человек, как личность, и они забили на то, что я транс*человек, им вообще было на это пофиг, им просто было со мной интересно. И я столько уверенности почувствовал, когда понял, что я могу социализироваться среди условных «нормисов», что мне не светит жизнь в помойке.
Потому что когда ты вайбишь с квирами, у всех как будто бы одни планы на жизнь: я буду либо эмигрировать, либо я нормальную работу не найду и меня ждет какая-то такая творчески-развратная богемная жизнь… Как будто вот все закончат как опоссумы в помойке. Тебе кажется, что ты реально не можешь социализироваться с обычными людьми, что они тебя никогда не поймут. А тут я оказался в коллективе, где все были такие условно «цисгетеро», условно «нормисы», никогда не сталкивались с трансгендерностью, с квирностью в целом и мы просто вайбили, нам просто было классно вместе.
Когда на новую смену приехали новые вожатые, мы пошли на экскурсию по территории, и М., мой начальник, такой: «Вот, это склад декораций, за него ответственен Вэл, если хотите, подойдите к нему, он вам все расскажет». И я вечером прихожу в курилку, и вижу как новые вожатые такие: «Почему Вэл, почему местоимения он/его?» Мне было очень забавно, и я сразу подошел и сказал: «Ребят, у меня есть ценность открытого честного диалога, давайте, вы задаете любые вопросы и я на них отвечаю. Давайте, без догадок, без сплетен, я вам все расскажу». И как-то вот этот диалог в курилке, где они просто поспрашивали и я как-то без агрессии ответил, он зародил почву понимания и мы очень хорошо общались потом с этими ребятами.
И вот этот опыт социализации, когда тебя валидируют… Там было очень много ситуаций, когда мы играем в баскетбол, в волейбол, и мой начальник такой: «Давайте, мальчишки против девчонок,» — и зовет меня в команду мальчишек.
За месяц до этого вожатства ему написали ребята, которые работали в волонтёрской организации, с предложением помочь совершить переход, пока не приняли закон. У него был шанс сменить гендерный маркер в документах. В 2023 году он был совершеннолетним. Более того, раньше он уже проходил медкомиссию, и у него была справка. Совершить юридический переход в тот раз ему помешали семейные обстоятельства.
Но Валентин понимал, что если совершит переход сейчас, за месяц до вожатства, то лишится работы. А у него не было финансовой самостоятельности, он был студентом и жил с родителями, и ему не хотелось обрекать себя на жизнь на улице, на юридические, формальные сложности:
— Когда у тебя нет самодостаточности, когда у тебя нет финансовой подушки, в такие вот штуки прыгать очень не хочется, потому что менталочка полетит, здоровье полетит любое, и ты умрёшь на помойке.
— А эмигрировать ты не планируешь?
— Нет, я не вижу себя в другой стране.
“Но хочет ли эта страна видеть нас?” — невольно думаю я.
В последний год обучения вуз направил его на практику в ПНД. Отработав практику, он остался работать там волонтером: проводил групповые занятия для подростков. Всё было хорошо: дети ему доверяли. Но однажды его коллеги нашли его телеграмм и увидели, что он пишет о себе в мужском роде. И одна из них написала Валентину, что ему лучше не появляться: по её словам, его хотели отправить к психиатру на освидетельствование, проверить, можно ли его допускать к детям.
— И меня это тогда так обидело. Я три месяца приходил туда, проводил занятия за бесплатно, психотерапевтическую группу для подростков. Это довольно тяжело, ведь подростки с психическими расстройствами. Мне доверяли, мне рассказывали кучу всего, и при всем этом тот факт, что я говорю о себе в мужском роде — это все, это пиздец, на мне поставили крест, мне нельзя доверять, отправьте меня к психиатру. Меня это так разлило, и расстроило, мне было так противно. Я ведь не детей убиваю, не расчлененку пощу, не какие-то гадости пишу… просто то, что я обращаюсь к себе в мужском роде, это какой-то приговор, это значит, что со мной нельзя дело иметь.
Причина столь неадекватной реакции персонала? Виктор уверен, что в российской психиатрии трансгендерность до сих пор считают шизофренией, — поэтому и относятся к ней с такой настороженностью.
— Как повлияли на твою жизнь гомофобные и трансфобные законы?
— В моей жизни стало намного больше страха. Я банально не могу проявляться в социальной среде. Когда я снимаю разговорные видео, я игнорирую местоимения, я стараюсь как-то скрывать свою идентичность, потому что мне небезопасно в интернете. Я знаю, что за то, как я себя проявлю в интернете, меня могут, условно говоря, засудить.
Раньше моей основной деятельностью был квир-активизм. То есть я очень долгое время себя идентифицировал как квир-активист, я очень много рассказывал о трансгендерности в целом. Сейчас я не могу этого делать. И это тоже ощущается как очень жесткая стигматизация. Тебя лишают огромной части твоей деятельности, твоей жизни, твоей идентичности — просто ни за что.
Но я нашел лазейку, я в итоге просто диплом писал о подростковой трансгендерности.
— Как относятся твои родители?
— Они знают, но игнорируют.
— То есть твои родители используют к тебе женские местоимения?
— Да, но они по настроению. Иногда учитывают и посмеиваются, а иногда жестко мисгендерят. Но при этом они меня любят, они меня поддерживают, поэтому я не пытаюсь с ними спорить.
У Ника, восемнадцатилетнего транс*юноши, ситуация в этом плане сложнее. Его родители, узнав о его трансгендерности во время ссоры, запретили ему говорить о себе в мужском роде. Сначала он говорил назло, но потом эти скандалы зашли настолько далеко, что он просто устал бороться:
— Они всё равно ни за что не станут меня называть правильно, как вообще можно на это надеяться, если они просто на глагол без окончания “а” вопить начинают?
— Когда и как ты осознал свою идентичность?
Он ответил, что в 17 лет. До этого он долго ее отрицал:
— Я был наслышан всякими страшилками про операции и про то, как трансы уродуют себе тело и сокращают жизнь». Он предпочитал думать, что ему «просто нравится использовать мужские местоимения, это же как игра» и что он бы хотел стать парнем, но не станет «ради такой глупости менять тело.
В 14 лет он открыл для себя мир ролевых и флудов в Telegram и «как само собой разумеющееся» взял мужского персонажа. Ник признается: для него этот виртуальный мир был островком безопасности, и был настолько ему важен, что грань между реальным и Интернетом как бы стерлась со временем. Но внутренняя трансфобия мешала признать ему, что он испытывает настоящую гендерную эйфорию, позиционируя себя как парень в Интернете. Он начал считать, что он бигендер, так как общается разными местоимениями — и не привязывал этого понятия к трансгендерам, так как боялся этого слова по отношению к себе. Он был один человек для людей в интернете, а для тех, кто знал его лично, — другой…
— Это было очень тяжело, и со временем начало ощущаться, что роль девушки в реальном мире становится будто всё чужероднее для меня и чужероднее.
Окончательно свою идентичность Ник смог признать благодаря своему партнеру.
Кроме партнера, у него сейчас есть только один человек, который знает про его идентичность и принимает ее — близкая подруга. По словам Ника, она помогает ему раскрываться: если он не решается сказать общим знакомым про свой гендер, она говорит за него, — если, конечно, уверена в человеке.
— Но в принципе она с плохими людьми не дружит, так что всё окей, — прибавил Ник.
Раньше был еще один такой человек — близкий друг, с которым они общались еще до того, как Ник осознал свой гендер. Ник был уверен, что после каминг-аута тот принял его и будет, как обещал, “учить пацанской дружбе”, но в дальнейшем оказалось, что тот никогда не воспринимал его как парня.
Однажды это друг пришел к Нику в гости и специально мисгендерил его несколько часов, а потом возмутился, почему Ник его не поправлял: “Надо отстаивать свою идентичность,” — заявил он. Тогда Ник был благодарен приятелю:
— Он, пусть и жестковато, но ткнул меня в то, что уважение от других людей, которые не слишком понимают, просто так, пассивно не придёт.
После этого он решил быть смелее в общении с людьми. На недавнем меняльнике, например, он представился как парень — и его называли правильно, не задавая никаких вопросов.
— Планируешь ли ты эмиграцию?
— Я очень хочу уехать. Если я отложу достаточно денег, может быть это произойдет даже до окончания вуза. Пусть даже под мостом сдохну, но не здесь только. Гомофобия, трансфобия, да и вообще всё, что в стране происходит — это всё единый фактор. Здесь как будто дышать нечем, хочу уехать как можно скорее.
Радик, восемнадцатилетний транс*юноша, с ним солидарен:
— Я думаю об эмиграции буквально ежедневно, это насущный вопрос.
Его не очень заботит, в какую страну эмигрировать:
— Главное, чтоб с котом пустили и чтоб не били на улице.
Я спросил:
— А что, были такие случаи?
На это он мне ответил, что бить на улицах — не били, но напряженные ситуации случались.
Например, однажды он сидел у Бургер Кинга на лавочке, ждал подруг, слушал музыку. Вдруг к нему подошли «три чувака восточного происхождения». Присели на лавочку рядом, стали спрашивать: «Кто ты, что ты тут делаешь, а зачем тебе в носу пирсинг». И начали рассуждать: «А если бы твоя мама увидела, представь, я твой отец…»
«Главарь банды» положил руку ему на плечо. Радик подумал: «Ладно, меня не бьют, я потерплю».
Подошло еще два человека. И вот они начали «конкретно доебываться до половой принадлежности», спрашивать: «А ты кто вообще, а почему у тебя голос такой?»
Один был уверен, что Радик девушка, другой — что парень, и «главарь банды», ощупав его в зоне груди и паха, вынес вердикт: «Да нет, ничего нет, сисек нет, это пацан, клянусь».
А это был день, сказал мне Радик, даже не вечер, люди вокруг ходили.
С Радиком я познакомился благодаря Тиктоку. Он ведет аккаунт уже почти год, с лета прошлого года: после того, как мать, поссорившись с ним, выселила его на дачу — с глаз долой, из сердца вон. Интернет там ловил плохо, и порой он был вынужден забираться в поле, чтобы выложить видео. Смеясь, он рассказал мне, что иногда, когда заканчивалась еда, а родители не высылали ему денег, он мог целый день питаться одними сливами с дерева, которое росло у них во дворе.
С первого же видео меня поразила внутренняя уверенность Радика в своем праве быть собой. Мне казалось, что такой как он, должно быть, осознал себя еще в детстве и ни мгновения не сомневался в своем гендере, поэтому я с нетерпением ждал возможности спросить его:
— Когда ты осознал свою идентичность?
Он ответил мне, что осознал себя в восьмом классе, когда перешел в новую школу. С первого по седьмой он учился в одном классе, хорошо общался с одноклассниками и привык к определенной роли, к роли «креативщика». Позиционировал себя как девушку. Из Интернета он знал о существовании трансгендерности, но предпочитал думать, что «это не про него» и ему просто нравятся девочки. Что тоже, конечно, плохо, но лучше, чем быть трансгендером.
А в восьмом классе он остался наедине с собой: одноклассники не обращали на него внимания, он много прогуливал и проводил время наедине с собой. И однажды сказал себе: «Все, я теперь Радик». Объяснил так:
— У меня давно было это имя в голове, просто как персонаж какой-то, представление о каком-то мужчине красивом, у которого волосы блондинистые и весь он такой нефор-нефор. И я в один день резко такой: Блять, да похуй. Конечно, потом пришлось тяжко справляться с мыслями. Замкнутый круг, в котором сначала все нормально, а потом опять: Бог, бог… (Радик вырос в очень религиозной баптистской семье, — прим. автор) Я сказал единственной своей подруге и девушке, и они обе абсолютно спокойно отнеслись.
Несмотря на то, что Радик осознал себя еще четыре года назад, матери он открылся только недавно: после того, как уехал жить к подруге и нашел работу. Мать приехала к нему с предложением положить его в частную клинику в Санкт-Петербурге, чтобы его вылечили от трансгендерности конверсионной терапией. По словам Радика, в эту клинику можно записать совершеннолетнего даже без его согласия, если родственники захотят.
По словам его матери, психиатр сказал ей, что он «не может ничего гарантировать», потому что они лечат «особенности поведения», а не трансгендерность. Мать заявила Радику: «Они все плохие врачи, образование у них плохое, они просто ничего не понимают».
После этого Радик в первый раз в жизни сказал ей прямо, кто он. Раньше он избегал эту тему, хотя его мать и догадывалась по его соцсетям, уверял ее, что он «просто лесбиянка». Но в этот раз он поставил ее перед фактом: «Я мужик, я хочу бороду,» — так и сказал. Она отговаривала его, убеждала, что все трансгендеры «живут в гетто, весят триста килограмм и вообще несчастные люди».
После этого разговора они не встречались лично, но созванивались. Она называла его по деднейму, а он, рассказывая о себе, использовал нейтральные конструкции. Тему трансгендерности они больше не обсуждали. Основная у него мотивация общаться с матерью, как признается Радик, — финансовая, потому что дать ему они больше ничего не могут. Раньше он был очень привязан к родителям, но отучил себя от родственных чувств, осознав, что они не смогут принять его настоящего: «если завтра я перестану общаться с мамой, мне будет поебать».
— Планируешь ли ты нелегально начать гормонотерапию?
— Смотря что считать нелегальным. Мне некоторые знакомые предлагали купить гормональные препараты, которые можно достать без рецепта врача, — например, андрогель, — но я не хочу подвергать свое здоровье такому риску. Ведь без врача это очень опасно. Неизвестно, как все это обернется.
Но если с помощью специалиста… У меня уже была консультация с эндокринологом от Центра Т. Когда накоплю на необходимые обследования и анализы, — а это примерно 20 тысяч, — тогда подумаю. Скорее всего, начну принимать гормоны.
Каждому собеседнику я задал в конце интервью один и тот же вопрос:
— Что ты мог бы посоветовать транс*человеку из России?
— Нужно быть хорошим человеком и строить общение с другими хорошими людьми. И все будут счастливы тогда, — сказал мне Валентин.
Радик, подумав, дал такой совет:
— Жить полноценной жизнью. И, несмотря на обычные для транс*человека сложности в отношениях со своим телом, уделять ему должное внимание: тренироваться, правильно питаться… Стараться снизить уровень стресса в своей жизни, не заострять внимание на ее негативных сторонах.
— Иными словами, базовый минимум цисгендерного человека.
— Да, можно и так сказать.
А Ник ответил так:
— Ни за что не позволяйте гомофобам под дружелюбной маской “заботы” запудрить вам мозги и заставить сомневаться. Только вы знаете, кто вы. Никто другой даже теоретически не может вас судить и оценивать, настоящий ли вы транс*человек.
Материал публикуется в рамках конкурса «Журналистика как сопротивление». Конкурс поддерживает независимые голоса квир-авторов, журналистов и блогеров, работающих в условиях цензуры, репрессий и войны.
Александр Заволжский
