Основатель и главный редактор «Парни+» Евгений Писемский оглядывается на восемнадцатилетнюю историю портала, который начинался как «личное хобби» директора ВИЧ-сервисной организации, а стал важной частью российского ЛГБТ-сообщества — настолько важной, что признан «экстремистской организацией». Честный разговор о том, как эти перемены повлияли на самого Евгения, на команду и на понимание миссии сайта — в его колонке.
Я создал «Парни+» в 2008 году. На тот момент меня сильно вдохновлял сайт AIDS.ru. Это был важный ресурс, который рассказывал об эпидемии ВИЧ и о том, как жить с диагнозом. Но мне всё время казалось, что такой информации недостаточно именно для нашей аудитории — для геев, бисексуальных мужчин, трансгендерных людей, для ВИЧ-положительных людей внутри ЛГБТ-сообщества. Не хватало языка, фокуса, ощущения, что с тобой говорят напрямую, а не где-то сбоку, между строк.
Поэтому я подумал, что было бы важно сделать проект, который будет обращаться именно к этой аудитории. Тогда «Парни+» задумывался прежде всего как сайт для ВИЧ-положительных геев и мужчин, практикующих секс с мужчинами. Это был проект о здоровье, ВИЧ, поддержке, принятии и попытке говорить с людьми честно.
Менялся сам проект, и менялось моё понимание того, что на самом деле важно. В какой-то момент стало очевидно: невозможно всерьёз говорить о ВИЧ, здоровье или профилактике, если не говорить о стигме, дискриминации, законах и правах человека. Потому что человек не живёт отдельно как «пациент» или «представитель ключевой группы». Он живёт внутри общества, где его могут бояться, унижать, увольнять, запрещать, выдавливать из семьи, из профессии, из страны.
Из сайта о ВИЧ для геев «Парни+» вырос в полноценное ЛГБТК+ медиа. Вопросы ВИЧ и здоровья по-прежнему остаются для нас важной частью работы, но сейчас это уже не весь проект, а, наверное, 10–15% нашей повестки. Мы пишем о гораздо более широком опыте ЛГБТК+ людей: о правах, насилии, дискриминации, культуре, эмиграции, политике, отношениях, идентичности, повседневной жизни. Чтобы менять ситуацию в здравоохранении, нужно говорить и о правах человека, и о безопасности, и о человеческом достоинстве. Без этого любая профилактика превращается в плакат на стене, который красиво висит, но мало что меняет.
Я хотел, чтобы «Парни+» объединял сообщество
Для меня с самого начала было важно создать не просто веб-сайт, а ресурс, который находится рядом с ЛГБТК+ людьми и отвечает на их реальные потребности.
В России всегда были и есть хорошие, стильные, заметные проекты про квир-культуру, моду, городскую жизнь, гламур, видимость. Это тоже важно. Но мои ценности были немного в другом. Мне хотелось сделать медиа, которое будет максимально близко к разным ЛГБТК+ людям: к читателям, активистам, организациям, людям с ВИЧ, людям в маленьких городах, тем, кто только пытается понять себя, и тем, кто уже много лет живёт внутри сообщества.
Я хотел, чтобы «Парни+» был не где-то «над» аудиторией, не витриной красивой квир-жизни, а рядом с людьми. Чтобы мы могли говорить и о серьёзном, и о повседневном. О правах человека, насилии, здоровье, ВИЧ, дискриминации, эмиграции — но также о любви, культуре, сексе, отношениях, страхах, ошибках, смешных и неловких вещах. Потому что жизнь ЛГБТК+ людей не состоит только из трагедии или только из праздника. Она сложнее.
Мне кажется, одна из важных задач «Парни+» — находить баланс между живым медиа и ресурсом, который выполняет общественную функцию. Мы не хотели быть сухой НКО-страницей с бесконечными отчётами и правильными словами, но и просто развлекательным сайтом быть тоже не хотели. Нам важно оставаться живыми, иногда резкими, иногда смешными, иногда неидеальными, но близкими к аудитории.
Я надеюсь, что у нас это получается.
Для меня очень важно не просто публиковать тексты, а быть частью живой системы, где человек может найти информацию, поддержку, язык для описания себя, контакт с другими и ощущение, что он не один. То есть чем-то, что соединяет между собой людей, инициативы, активистов, экспертов, организации и разные опыты ЛГБТК+ жизни. Особенно в стране, где система много лет делает всё, чтобы ЛГБТК+ люди чувствовали себя изолированными, неправильными и невидимыми.
Этот сайт был моим личным хобби
В 2006 году я зарегистрировал организацию «Феникс Плюс». Это была большая ВИЧ-сервисная организация с очень серьёзной историей. Она проработала 18 лет, мы сделали много образовательных, профилактических и поддерживающих проектов для людей, живущих с ВИЧ, и для ключевых групп.
Один из самых важных проектов был связан с самотестированием на ВИЧ. Мы фактически стали одними из пионеров самотестирования в регионе ВЕЦА (Восточная Европа и Центральная Азия). Через наши программы прошли больше 50 тысяч человек, и у многих был выявлен ВИЧ. Это означало, что люди смогли узнать свой статус, получить консультации, поддержку и дальше попасть в систему помощи. Для меня это до сих пор один из самых важных результатов нашей работы.
Мы также проводили образовательные мероприятия для ВИЧ-положительных людей, работали с сообществом, занимались профилактикой, поддержкой, информированием. То есть это была не маленькая инициатива «на коленке», а организация с большой историей и реальным вкладом в общественное здоровье.
«Парни+» сначала вообще был моим личным хобби. Потом он постепенно стал одним из направлений работы «Феникс Плюс», но не основным. И в этом есть отдельная горькая ирония: в итоге организацию «Феникс Плюс» пришлось закрыть именно из-за «Парни+». Нас признали иностранным агентом из-за публикаций на «Парни+», где мы критиковали ситуацию в здравоохранении в сфере ВИЧ и писали о правах ЛГБТК+ людей.
Я закрыл «Феникс Плюс» в 2021 году. Это было очень тяжёлое решение, потому что закрывалась не просто юридическая структура, а огромный кусок моей жизни и работы многих людей.
«Ну зачем обострять?»
Первый серьёзный «звоночек» давления произошёл ещё до истории с иностранными агентами.
Когда супруга Дмитрия Медведева запускала какой-то проект, связанный с ВИЧ, я увидел его и написал критическую статью. Сейчас уже не помню всех деталей, прошло много лет, но хорошо помню суть: проект был сделан непрофессионально и неграмотно. Я написал об этом прямо.
На следующий день мне позвонил человек, которого я очень уважал, и настоятельно рекомендовал удалить эту статью. Говорилось это не совсем напрямую, но смысл был понятен: материал кому-то не понравится, могут быть последствия, лучше не трогать эту тему.
К своему стыду, я тогда удалил статью. Это был первый и последний раз, когда я удалил материал под давлением. Я до сих пор это помню, потому что для меня это стало важной внутренней границей. Тогда я понял, что если один раз согласишься молчать, потом тебя будут просить молчать снова и снова. И каждый раз это будет называться «ну просто сейчас не время», «ну зачем обострять», «ну ты же понимаешь».
Потом давления становилось всё больше. Наш сайт несколько раз блокировали. Были юридические риски, статус иностранного агента, постоянное внимание к публикациям, страх за авторов и команду. И сейчас это дошло уже до признания «Парни+» экстремистским.
Но важно сказать ещё одну неприятную вещь: давление приходило не только со стороны государства.
Я сталкивался и с давлением со стороны доноров. Это особенно неприятно, потому что от государства ты хотя бы ожидаешь цензуры и репрессий. А от доноров, которые вроде бы должны поддерживать гражданское общество и независимые инициативы, ты этого не ждёшь.
Я не буду называть эти организации, но дважды разные доноры просили меня удалить материалы. В одном случае они связались со мной и попросили убрать публикацию, которая им не понравилась. В другой ситуации было что-то похожее. Я эти материалы не удалил.
Для меня это тоже стало принципиальным моментом. Независимость медиа проверяется не только тогда, когда на тебя давит государство. Она проверяется и тогда, когда на тебя давят «свои», партнёры, доноры, люди с ресурсами и хорошими словами про ценности. Если медиа начинает удалять материалы каждый раз, когда кому-то неудобно, оно очень быстро перестаёт быть медиа и превращается в обслуживающий бюллетень.
Если смотреть на давление как на одну длинную историю, становится понятно: государство не проснулось однажды и не решило внезапно бороться с «Парни+». Это была последовательная логика вытеснения — сначала из публичного поля, потом из юридического пространства, потом из страны, а теперь уже попытка объявить саму нашу работу преступной.
Токсичный «экстремизм»
Когда я узнал, что против нас подан иск о признании «Парни+» экстремистской организацией, а потом — что суд это решение принял, у меня не было ощущения неожиданности. Скорее было чувство: вот ещё одна ступень, ещё один виток давления, ещё один способ сделать нашу работу максимально токсичной и опасной для всех вокруг.
Самое мерзкое в этом решении — даже не то, что оно касается меня лично или команды. Самое мерзкое, что оно делает опасным контакт с нами для других людей.
Если человек в России поделился нашим материалом, оставил комментарий, написал нам, участвовал в обсуждении, прислал текст — всё это теперь потенциально может стать для него риском. Государство пытается сделать опасной связь между нами и нашей аудиторией.
Это очень важный момент. Для ЛГБТК+ медиа связь с читателями не техническая вещь, а основа работы. Люди пишут нам, потому что им страшно, потому что им нужна информация, потому что они ищут слова для собственного опыта, потому что им важно понимать, что они не одни. И теперь российское государство фактически говорит им: даже эта связь может быть опасной.
Второй огромный риск — авторы. Если человек живёт в России и пишет для «Парни+», это может быть для него очень опасно. Поэтому нам приходится ещё сильнее думать об анонимности, безопасности, следах, редакционных процессах, о том, как не навредить тем, кто с нами работает. Это сильно усложняет журналистику. Ты уже думаешь не только о качестве текста, источниках, фактах и редактуре, но и о том, не станет ли сама публикация угрозой для автора.
Есть и человеческий страх за родственников. Когда ты в эмиграции, ты вроде бы физически далеко. Но у многих из нас в России остаются близкие люди. И ты не можешь полностью избавиться от мысли, что давление может коснуться не только тебя.
Есть и практические последствия. Многие доноры боятся работать с организациями, признанными в России «экстремистскими». Даже если они понимают абсурдность этого решения, у них есть свои compliance-процедуры, юридические риски, осторожность. В итоге российское государство добивается ещё одной цели: оно не только криминализирует нас внутри страны, но и пытается отрезать от ресурсов за её пределами.
С донатами стало очень сложно. Люди боятся переводить деньги, боятся оставлять следы, боятся, что поддержка ЛГБТК+ медиа может быть истолкована как что-то опасное. А для нас это не абстрактная проблема. У нас сейчас критическая ситуация с финансированием.
То есть статус «экстремистской организации» — это не просто ярлык, а инструмент изоляции. Он должен испугать читателей, отрезать авторов, напугать доноров, осложнить работу команды, усилить страх за родственников и сделать так, чтобы вокруг нас образовалась пустота.
И именно это, наверное, самое важное: государство пытается наказать не только нас как редакцию. Оно пытается разрушить саму инфраструктуру доверия и связи внутри ЛГБТК+ сообщества. Потому что если люди боятся читать, писать, помогать, донатить и говорить друг с другом — значит, цель репрессий частично достигнута.
Я не боюсь — но я очень устал
Если честно, страха уголовного преследования у меня нет. И, наверное, это не потому, что я какой-то особенно смелый человек. Просто у меня странно устроены отношения со страхом.
Я вспоминаю одну историю. По-моему, в 2018 году друзья пригласили меня пробежать полумарафон в Казани как открытого ВИЧ-положительного человека. На тот момент я вообще не занимался бегом. Но за четыре месяца я подготовился, много тренировался и в итоге был готов пробежать эту дистанцию.
Для меня это было важно: выйти на старт как открытый ВИЧ-положительный гей и не прятаться. Последний километр я пробежал с радужным флагом.
На тот момент в России уже действовал закон о “пропаганде”. Уже были разные дела, давление, страх вокруг ЛГБТК+ темы. И потом ко мне подходили люди и говорили: «Ты невероятно смелый». А я помню, что думал: а что здесь такого смелого? Я не чувствовал страха. Для меня это было просто важно и правильно.
Сейчас у меня похожее ощущение. Я не могу сказать, что я живу в страхе уголовного преследования. Нет. Но есть другое чувство — очень глубокая усталость.
С 2018 года, а на самом деле, наверное, ещё раньше, ты живёшь в ситуации постоянного давления. Государство всё время мешает тебе делать твою работу. Сначала через законы, потом через блокировки, потом через статус иностранного агента, штрафы, закрытие организации, эмиграцию, теперь через «экстремизм».
И ты всё время пытаешься отодвинуться от этого давления. Сделать работу безопаснее. Уменьшить взаимодействие с государством. Перевезти команду. Уехать. Выстроить новые процессы. Защитить авторов. Защитить источники. Защитить родственников. Но как бы далеко ты ни уехал, российское государство всё равно продолжает влиять на твою жизнь и работу.
Вот это, наверное, самое точное описание моего состояния. Это не страх. Это усталость от многолетнего преследования. От ощущения, что ты просто хочешь делать нормальную человеческую работу — писать о здоровье, правах, жизни ЛГБТК+ людей, поддерживать свою аудиторию, — а государство годами пытается доказать, что сама эта работа опасна, преступна или недопустима.
Эмиграция — это потеря профессионального капитала
Я давно думал о том, чтобы уехать из России. Не обязательно навсегда, скорее пожить в другой стране, попробовать другую жизнь, посмотреть, как можно работать и существовать в более свободной среде. Я это планировал, обдумывал, но всё время откладывал.
Когда репрессии стали усиливаться, я уже понимал, что уезжать нужно. И лучше сделать это спокойно, осознанно, заранее, не дожидаясь момента, когда придётся бежать. Но, как это часто бывает, работа всё время останавливала. Кажется: ну вот ещё один проект, ещё один дедлайн, ещё одна важная история, ещё можно остаться, ещё можно работать изнутри, ещё не всё потеряно.
В итоге всё произошло совсем не так, как я планировал.
Мне пришлось уехать из России в течение 24 часов, потому что на меня завели уголовное дело. Как только я об этом узнал, я купил билеты и улетел в Великобританию, где попросил убежище.
То есть да, я давно хотел пожить в другой стране. Но я совершенно не хотел уезжать так. Я не хотел просить убежище. Я не хотел, чтобы решение о моей жизни принималось не мной, а российским государством, которое в какой-то момент просто поставило меня перед фактом: или ты уезжаешь сейчас, или дальше всё может стать намного хуже.
Если говорить о том, что я оставил в России, то для меня это не только бытовые вещи. Да, мне пришлось продать своё жильё. Пришлось резко перестраивать всю жизнь. Но самое болезненное — это потеря профессионального и человеческого капитала, который создавался много лет.
Я очень жалею, что мне пришлось закрыть «Феникс Плюс». Это была организация, которой я действительно гордился. Мы много сделали в теме профилактики ВИЧ, особенно среди гей-сообщества в России. У нас не всегда были большие бюджеты, но мы были очень проактивными, быстро реагировали на новые вызовы, запускали важные проекты, меняли подходы к профилактике, поддержке и информированию.
Один из самых значимых примеров — наша работа с самотестированием на ВИЧ. Мы были одними из первых, кто начал активно развивать это направление в регионе, и это реально помогло тысячам людей узнать свой статус и получить помощь.
И вот всё это — организация, команда, опыт, связи, репутация, доверие сообщества, годы работы — было разрушено государством. Не потому что мы делали что-то плохое, а потому что мы слишком честно говорили о ВИЧ, ЛГБТК+ людях, правах, дискриминации и провалах системы.
Наверное, это и есть самое тяжёлое в вынужденной эмиграции. Ты теряешь не только место, где жил. Ты теряешь часть своей биографии. То, что строил годами. То, что было доказательством: моя жизнь здесь имела смысл, моя работа была нужна, я что-то изменил.
Я очень люблю Великобританию и благодарен, что получил здесь безопасность. Но это не отменяет того факта, что я не выбирал такой путь. Одно дело — переехать, потому что ты хочешь нового опыта. Совсем другое — бежать, потому что оставаться опасно. Это разные эмиграции. Очень разные.
«Мы уехали не для того, чтобы говорить шёпотом»
Если говорить об ощущении слежки, небезопасности или постоянной самоцензуры в эмиграции, то нет, я не параноик. В целом я чувствую себя спокойно. Я живу в очень безопасной стране. Надеюсь, у меня получится как-то отблагодарить её своим трудом, участием, пользой — не люблю звучать пафосно, но это правда важное чувство.
Что касается самоцензуры, то здесь всё сложнее. Я бы сказал, что мы уехали как раз для того, чтобы от неё освободиться. Когда началась война и стало понятно, что российское государство будет только усиливать давление, мы перестали играть в иллюзию, что можно «чуть-чуть подстроиться» и так сохранить возможность работать.
Например, раньше нас заставляли ставить маркировку 18+ на материалы, связанные с ЛГБТК+ темой. В какой-то момент стало ясно, что это бессмысленная и унизительная игра. Потому что дети и подростки тоже бывают ЛГБТК+. Они тоже ищут информацию о себе. Они тоже должны знать о сексуальной ориентации, здоровье, ВИЧ, отношениях, безопасности, согласии, профилактике. И если подросток гей, бисексуал или транс-человек, ему особенно важно иметь доступ к нормальной, честной и безопасной информации, а не к стыду, мифам и порнографии как единственному «учебнику жизни».
Мы тогда выпустили текст о том, что подростки имеют право знать о гомосексуальности, здоровье и ВИЧ. Некоторые коллеги восприняли это как провокацию. Но для нас это не было провокацией. Это была наша позиция. Мы правда считаем, что нельзя ограничивать подростков в доступе к информации о собственной идентичности и безопасности.
Поэтому я очень надеюсь, что в эмиграции у нас нет самоцензуры — и что её не будет. Мы уехали не для того, чтобы продолжать говорить шёпотом.
Но при этом есть темы, где мы осторожны не из страха перед государством, а из ответственности перед аудиторией. Например, израильско-палестинский конфликт. Это очень тяжёлая, болезненная и поляризующая тема. Даже внутри нашей редакции по ней есть разные взгляды, и нам было непросто обсуждать, как о ней говорить. Мы понимаем, что среди наших читателей есть люди с разным опытом, разной травмой, разными связями с этой темой. Поэтому мы стараемся быть бережными и не превращать сложную трагедию в быстрый редакционный лозунг.
Можно ли это назвать самоцензурой? Наверное, кто-то назовёт. Но для меня это другое. Самоцензура — это когда ты молчишь, потому что боишься наказания. А редакционная осторожность — это когда ты понимаешь сложность темы и не хочешь ранить людей дешёвой категоричностью.
В эмиграции мы не хотим молчать. Наоборот, для нас очень важно говорить свободно. Но свобода не отменяет ответственности. Она просто даёт возможность наконец принимать редакционные решения не под давлением российского государства, а исходя из собственных ценностей, профессиональных стандартов и уважения к читателям.
Не протечь кукухой — отдельная компетенция
Когда нас впервые признали иностранными агентами, я уже был очень сильно выгоревшим. Но именно этот момент я пережил особенно тяжело. Если честно, меня это тогда как будто сломало.
Я понял, что сам уже не справляюсь, и пошёл к психологу. С тех пор почти пять лет я работал со специалистом, встречался еженедельно. И это очень сильно меня изменило.
Тот кризис, который заставил меня обратиться за помощью, изменил мои ценности. Раньше большую часть моей жизни занимала работа. Работа была главным способом жить, действовать, быть полезным, что-то менять. И, наверное, долгое время я думал, что если я могу сделать больше, значит, я обязан сделать больше.
Сейчас я стараюсь иначе относиться к себе. Я намного больше внимания уделяю своему эмоциональному и психологическому состоянию. Больше занимаюсь спортом, потому что это правда помогает. Больше гуляю, занимаюсь йогой, стараюсь не оставаться один, когда мне тяжело. Стараюсь нормально отдыхать. Стараюсь быть добрее к самому себе.
Хотя внутри, конечно, всё равно есть этот голос: «Женя, надо сделать больше. Мы делаем слишком мало. Мы как команда можем больше. Надо работать сильнее». Этот голос никуда не исчез. Но теперь рядом с ним появился другой: «если ты окончательно развалишься, ты никому не поможешь».
Для меня это очень важное изменение. Сейчас моё эмоциональное здоровье стало почти таким же важным, как работа. Я не всегда идеально с этим справляюсь, но по крайней мере я уже понимаю, что нельзя бесконечно вытаскивать проект, команду, аудиторию, авторов, кризисы, штрафы, репрессии и эмиграцию только на силе воли. Сила воли — хороший инструмент, но плохая система жизнеобеспечения.
Мы работаем в таком контексте, где «не потечь кукухой» — это уже отдельная профессиональная компетенция. Постоянное давление, угрозы, экстремистский статус, страх за авторов, страх за родственников, финансовая нестабильность, ответственность перед аудиторией — всё это не проходит мимо психики. Было бы странно делать вид, что мы железные.
А мне как главному редактору и руководителю особенно важно сохранять устойчивость. Не в смысле быть бесчувственным и всегда сильным. А в смысле не разрушаться настолько, чтобы перестать принимать нормальные решения, слышать команду, видеть риски и оставаться человеком.
Сейчас я снова начал ходить к психологу. Для меня это не признак слабости, а часть нормальной поддержки себя. В нашей ситуации забота о психике — это не роскошь и не «когда-нибудь потом». Это условие, чтобы вообще продолжать работать.
«Поддержка даёт ощущение, что мы не одни«
Мне комфортна горизонтальная структура принятия решений в команде. Я надеюсь, что это не просто мой способ уходить от ответственности как руководителя, но мне правда кажется, что у нас получается обсуждать сложные вопросы, слышать разные точки зрения и приходить к консенсусу.
Для меня это важно. Особенно сейчас, когда мы работаем в очень тяжёлых условиях. Вся команда в изгнании или в эмиграции. Людям нужно платить за жильё в других странах, адаптироваться, решать бытовые и юридические вопросы, строить жизнь заново — и одновременно продолжать выпускать медиа для аудитории внутри России. Это довольно странная конструкция: ты сам находишься в нестабильности, но должен оставаться источником устойчивости для других.
Финансирование у нас сейчас очень маленькое. Я бы сказал честнее: у нас существенное недофинансирование. При этом объём работы большой. Мы делаем ежедневные новости, тексты, объясняющие материалы, видео, работаем с авторами, поддерживаем связь с организациями, следим за безопасностью, думаем о блокировках, рисках, аудитории, донорах, авторах внутри России. В нормальных условиях так не должны работать редакции. Но мы работаем.
Это означает две вещи одновременно. С одной стороны, у команды очень высокая мотивация. Люди остаются не потому, что это удобно, выгодно или спокойно. Очевидно, нет. Нужно быть немного сумасшедшим — в хорошем смысле, — чтобы продолжать делать эту работу в таких условиях. С другой стороны, такая мотивация часто приводит к выгоранию. И это плохо. Мы это понимаем и стараемся быть внимательнее друг к другу.
За последние четыре года из команды ушёл только один человек. Мы совершенно нормально к этому относимся. В таких условиях уход — это не предательство и не слабость. У людей есть жизнь, психика, безопасность, семьи, деньги, усталость. Не каждый обязан выдерживать эту работу бесконечно. Если человек уходит, я скорее думаю: спасибо, что ты был с нами столько, сколько мог.
Что сейчас держит команду вместе? Наверное, ощущение смысла. Мы понимаем, для кого мы работаем. Мы знаем, что нас читают люди в России, которым страшно, одиноко, непонятно, что происходит, и которым важно видеть, что кто-то продолжает говорить с ними нормальным человеческим языком. Это очень сильная мотивация.
Ещё нас держит взаимная поддержка. Мы стараемся друг друга выручать, не давить лишний раз, обсуждать сложные решения вместе. Не всегда идеально, конечно. Мы живые люди, а не презентация про team resilience. Но у нас есть доверие, и это сейчас, возможно, один из главных ресурсов.
Мы также чувствуем большую солидарность с другими организациями и медиа. Для нас важно быть на связи не только с читателями, но и с квир-инициативами, правозащитниками, ВИЧ-сервисными организациями, другими независимыми медиа. Мы много вкладываемся в эти связи, потому что в нынешней ситуации никто не выживает в одиночку. Нам нужно усиливать друг друга, делиться информацией, поддерживать голоса друг друга, помогать тем, кто тоже проходит через давление, эмиграцию, блокировки, угрозы и нехватку ресурсов.
И, конечно, нам очень нужна поддержка читателей. Особенно тех, кто находится не в России и может донатить безопаснее. Сейчас нам действительно не хватает не только слов поддержки, но и регулярной финансовой помощи. Я понимаю, что это звучит очень практично, но медиа не существует на моральной поддержке. На ней можно продержаться вечер, максимум неделю. А потом всё равно нужно платить авторам, редакторам, за сайт, безопасность, жильё, работу команды.
Поэтому для меня солидарность — это не только написать «держитесь». Это тоже важно, правда. Но ещё солидарность — это подписаться на регулярный донат, поделиться нашим материалом, предложить помощь, связать нас с партнёрами, поддержать автора, не дать нам исчезнуть в тишине.
Потому что именно этого, кажется, и добивается российское государство: чтобы вокруг ЛГБТК+ медиа и организаций стало пусто. Чтобы людям было страшно читать, писать, помогать, донатить, сотрудничать. Поэтому каждая форма поддержки сейчас имеет значение. Даже маленькая. Иногда особенно маленькая — потому что из них и складывается ощущение, что мы не одни.
Быть связью для сообщества
Признавая нас «экстремистами», государство фактически пытается стереть ЛГБТК+ людей из публичного пространства. Сделать так, чтобы нас не было слышно. Чтобы нельзя было говорить о нашем опыте, здоровье, правах, страхах, любви, безопасности, эмиграции, насилии, дискриминации. Чтобы человек внутри России снова остался один на один со своей тревогой и думал: «Наверное, со мной что-то не так».
Поэтому сейчас наша миссия стала ещё яснее. Для нас «Парни+» — это не просто сайт и не просто медиа. Это связь внутри сообщества.
Связь между ЛГБТК+ людьми. Между читателями и организациями. Между теми, кто остался в России, и теми, кто уехал. Между активистами, авторами, экспертами, врачами, психологами, юристами, волонтёрами и обычными людьми, которым нужна информация или поддержка.
Мы хотим быть этой связью несмотря на репрессии. Помогать людям находить друг друга, слышать друг друга, поддерживать друг друга. Потому что комьюнити — это не абстрактное красивое слово. Комьюнити начинается там, где в сложной ситуации кто-то не остаётся один. Где один человек может помочь другому. Где есть доверие, память, солидарность и ощущение: нас пытаются разъединить, но мы всё равно находим способ быть рядом.
Если сказать коротко, наша миссия сейчас — быть связью для сообщества. Сохранять эту связь, защищать её и каждый день заново доказывать, что ЛГБТК+ люди в России существуют, говорят, думают, любят, помогают друг другу и не исчезнут только потому, что государство очень этого хочет.
Что я сказал бы себе из прошлого
Если бы я мог обратиться к себе из прошлого — к тому моменту, когда я решил создать «Парни+», — я бы сказал: чувак, это очень правильная идея. Ты ещё не понимаешь, насколько важное решение сейчас принимаешь, но я тебя очень поддерживаю.
Я правда благодарен себе за то, что тогда начал этот проект. И за то, что мы продолжаем его уже 18 лет.
Мне очень жаль, что за эти годы многие большие ЛГБТК+ ресурсы в России закрылись из-за давления. Это огромная потеря для сообщества. Когда исчезает медиа, исчезает не просто сайт. Исчезает архив, язык, память, связь, доверие, целый кусок жизни людей.
Поэтому я очень рад, когда появляются новые медиа и инициативы. Я надеюсь, что они будут расти, становиться сильнее, находить свою аудиторию и не бояться быть живыми, сложными, неидеальными.
Но я также благодарен себе и нашей команде за то, что «Парни+» продолжают существовать. Я знаю, что для многих людей этот проект был или остаётся важной частью жизни. Кому-то мы помогли напрямую — консультацией, информацией, поддержкой, контактом. Кому-то просто дали возможность прочитать текст и понять: я не один, со мной всё нормально, мой опыт имеет значение.
И если смотреть назад, я понимаю: 18 лет назад я принял очень хорошее решение. Не лёгкое, не безопасное, не всегда благодарное — но правильное.
Я бы сказал себе тогда: продолжай. Будет тяжело, иногда очень тяжело. Будут блокировки, давление, закрытие организации, эмиграция, «иноагенты», «экстремисты», усталость и моменты, когда захочется всё бросить. Но это всё равно будет иметь смысл.
И я поддерживаю того себя — тогда и сейчас.
