Равный консультант Дамир Мусин рассказывает, как личный опыт становится профессиональной опорой для других, почему работа с квир-людьми в кризисе часто превращается в полноценное социальное сопровождение и что помогает держаться, когда прежняя жизнь обнулилась, а нового дома еще нет.
Для многих квир-людей помощь начинается не с кабинета специалиста, а с разговора с человеком, который понимает твой опыт не только теоретически. Равный консультант не заменяет психолога, врача или юриста, но может стать тем, кто поможет сориентироваться, найти маршрут, объяснить сложное простыми словами и не оставить человека один на один с кризисом.
Дамир Мусин много лет работает в ВИЧ-сервисе и социальном сопровождении. В его практике — вопросы сексуального здоровья, эмиграции, химсекса, зависимости, доступа к лечению и поиска помогающих организаций. Но за профессиональными формулировками стоят истории людей, которым нужно не просто «дать ссылку», а помочь выстроить путь выживания: из страны, где опасно; из ситуации, где стигма становится угрозой; из состояния, в котором самому уже не видно выхода.
В этом интервью Дамир говорит о равном консультировании, границах и эмпатии, о деколониальной оптике, зависимости, эмиграции, взаимопомощи и надежде. Это разговор о работе, которая требует компетентности, но не дает спрятаться за холодной дистанцией. И о человеке, который сам живет в ожидании, но продолжает помогать другим.
Дамир, если объяснить совсем просто: чем равный консультант отличается от психолога или соцработника? В чем сила подхода «равный равному»?
Равный консультант — это прежде всего представитель сообщества. Само понятие во многом выросло из ВИЧ-сервиса: равными консультантами становятся люди, у которых есть доступ к сообществу, которым там доверяют и которые могут говорить с людьми на понятном им языке. Это могут быть секс-работники, мужчины, практикующие секс с мужчинами, люди, употребляющие наркотики, и другие группы.
Я не психолог. У нас отдельно есть бесплатная психологическая помощь, есть волонтеры-психологи, и это профессиональная компетенция, которой я не обладаю. Моя работа — давать информацию и сопровождать человека в тех направлениях, где у меня есть опыт и понимание.
Таких направлений у меня четыре. Первое — ВИЧ, профилактика, доступ к лечению, инфекции, передающиеся половым путем, сексуальное и репродуктивное здоровье. Второе — эмиграция: легализация, выбор маршрута, поиск местных помогающих организаций, практические шаги, которые часто непонятны извне. Третье — химсекс, зависимое поведение, снижение вреда и поддержка людей, которые хотят прекратить употребление или сделать его менее рискованным. Четвертое — помощь трансгендерным людям, хотя в этом направлении я чаще перенаправляю в профильные организации, потому что не считаю себя главным специалистом в этой теме. Кроме того мы консультируем по правам ЛГБТ людей, вопросам безопасности, например, шантаж и вымогательство, взаимоотношениям квир-людей.
Если говорить о соцработе, то я как раз и воспринимаю свою работу как социальное сопровождение онлайн. Иногда это консультация, а иногда — полноценный кейс-менеджмент.
Был ли случай, который изменил твое понимание этой работы?
За три года было около трех тысяч обращений, и они очень разные по степени тяжести. Когда я шел в эту работу, мне казалось, что буду объяснять достаточно стандартные вещи: про ВИЧ, профилактику, эмиграцию, доступ к помощи. Но довольно быстро стало понятно, что за «консультацией» часто стоит целая человеческая жизнь, которую нужно распутывать шаг за шагом.
Например, был человек с ВИЧ-положительным статусом, которому грозила депортация в страну, где для него это могло закончиться тюрьмой. Нужно было продумывать безопасный маршрут, учитывать паспортные ограничения, искать страну, куда он сможет попасть, а потом передавать его местной помогающей организации, чтобы он встал на учет и получил терапию.
Были кейсы, где квир-человек не мог вернуться домой из-за религиозной и семейной стигмы. Были истории полицейского давления, шантажа, насилия, угроз, изъятых документов и попыток выехать через несколько стран. В таких ситуациях ты уже не просто «отвечаешь на вопрос». Ты ведешь человека от точки к точке, иногда месяцами.
Именно это и изменило мое понимание работы. Я думал, что буду консультировать, а на практике оказался в роли социального работника и кейс-менеджера.
Как выглядит твой самый тяжелый рабочий день как равного консультанта?
Самый тяжелый день — это когда идет по 10-12 консультаций, и среди них несколько очень тяжелых. Это не просто «скажите, куда написать» или «какой документ нужен». Это ситуации, где у человека одновременно страх, риск депортации, проблемы со здоровьем, отсутствие денег, насилие, зависимость, одиночество.
В такие дни важно удерживать границы. Ты должен оставаться эмпатичным, но не сливаться с человеком эмоционально. Если этого не делать, тебя очень быстро вынесет. При этом холодным быть тоже нельзя: люди приходят не к справочнику, а к живому человеку, который понимает их опыт.
Дамир Мусин
Что помогает тебе сохранять эти границы?
Во-первых, понимание своих компетенций. Я должен честно знать, где могу помочь сам, а где обязан перенаправить к психологу, юристу, врачу или в профильную организацию. Во-вторых, нужно уметь принять, что не все зависит от тебя. Можно собрать маршрут, найти контакты, объяснить варианты, но невозможно отменить государственное насилие, дискриминацию или бедность.
И еще важна эмпатия без эмоционального слияния. Для равного консультанта это, наверное, одно из главных профессиональных качеств: быть рядом, но не проваливаться вместе с человеком.
Какие навыки и опыт привели тебя к этой работе?
Большую роль сыграли девять лет работы в Центре «Грани», это ресурсный центр для развития некоммерческих организаций, в котором я проработал 9 лет.. Там сформировались мои основные профессиональные навыки: социальное проектирование, анализ среды, умение видеть, как устроены сообщества и какие у них реальные потребности. Я работал и как эксперт-исследователь, и как руководитель организации, поэтому знаю не только полевую часть, но и административную, проектную, грантовую.
Писать тексты мне тоже приходилось — для соцсетей, заявок, грантов, внутренних материалов. Но я не воспринимаю письмо как отдельную профессиональную мечту. Для меня это скорее инструмент работы.
Если бы к тебе пришел человек, который только начинает равное консультирование, какие три принципа ты бы ему назвал?
Первое — границы. Нужно уметь их держать и не позволять работе разрушать тебя. Второе — компетенции: честно понимать, в чем ты разбираешься, а где должен передать человека дальше. Третье — эмпатия. Без нее равное консультирование теряет смысл.
Ты говорил, что для тебя важна деколониальная оптика. Как она появилась в твоей жизни?
Для меня это не абстрактная теория, которая появилась вчера.
Я вырос в татарской семье, у меня был опыт участия в национальном движении, опыт столкновения с ксенофобией и этнорасовым шовинизмом. Поэтому антиколониальная и деколониальная оптика складывались у меня давно. Я занимаюсь этой темой больше двадцати лет.
При этом я различаю антиколониальный, постколониальный и деколониальный подходы. Антиколониальная позиция связана с национально-освободительными движениями и сопротивлением имперскому давлению. Деколониальность — это уже более широкая критика колониальной практики, в том числе западной. Для меня это не только академический язык, но и способ смотреть на мир, где есть имперские нарративы, иерархии, стирание национальных меньшинств и привычка говорить от имени всех.
Как эта оптика влияет на твою публичную и активистскую работу?
Она помогает видеть то, что часто остается невидимым в русскоязычной среде. Например, когда опыт «русского» автоматически выдается за общий опыт всех людей из России или постсоветского пространства. Для меня важно говорить о национальных меньшинствах, о колониальности, о том, как имперские представления продолжают жить в языке, медиа и даже в оппозиционных сообществах.
У меня есть просветительская работа, в том числе YouTube-передача «Зубы Дракона». Это попытка говорить об этих вещах понятным языком и спорить с имперскими нарративами.
Ты согласился говорить о зависимости. Что здесь важно сказать без романтизации и без стигмы?
Я пью одиннадцать лет. В эмиграции зависимость усилилась, потому что вырос стресс, а доступ к психиатрической помощи был ограничен. Алкоголь в такой ситуации работает как седативное средство, но у него есть депрессивный эффект, и в итоге он только усугубляет состояние.
Еще у меня был опыт употребления наркотиков. Он длился несколько лет, а тяга ушла около пяти лет назад. Я не считаю, что этот опыт нужно романтизировать, но он сделал меня более понимающим консультантом. Когда ко мне обращаются люди, связанные с химсексом или зависимым поведением, я не смотрю на них сверху вниз и не морализаторствую. Я понимаю, как это устроено изнутри, и могу говорить с человеком честно: о прекращении, о снижении вреда, о безопасности, о том, что с ним происходит.
Что помогает тебе восстанавливаться после тяжелых периодов?
Иногда помогают прогулки, разговоры, общение. Но честно: часто есть ощущение севшей батарейки. Это не выглядит как красивое восстановление из мотивационных текстов. Иногда ты просто живешь дальше, делаешь необходимое и ждешь, когда появится немного больше сил.
Что эмиграция сделала с тобой как с человеком?
У меня есть ощущение выгорания и внутренней пустоты. Эмиграция вообще многое обнулила. При этом я начал понимать, сколько у меня было привилегий, хотя раньше я не воспринимал себя как привилегированного человека. Я цис-мужчина, я не был мигрантом в своей прежней жизни. При этом я этническое меньшинство, сексуальное меньшинство, и многие факторы для меня тоже работали в минус.
Только в эмиграции я увидел, насколько многое раньше было доступно просто потому, что я жил в знакомой системе. И еще меня сильно изменил опыт взаимопомощи. В активистской среде я увидел огромную способность людей поддерживать друг друга, вкладываться в общее дело, помогать сообществу.
Но адаптироваться тяжело. Возможности вернуться почти нет, а начать новую жизнь здесь непросто. Я эмигрировал не в двадцать пять лет, а в в тридцать шесть, сейчас мне сорок лет, а я живу в подвешенном состоянии. Из четырёх лет эмиграции только год я в Испании, до этого жил в Грузии, Армении, Турции, Черногории. И все 4 года я живу в шелтерах в весьма стеснённых условиях. В сорок лет эмиграция ощущается совсем иначе, чем в двадцать пять.
Была ли за эти годы критическая точка, которую ты считаешь своим персональным дном?
Я бы не сказал, что в эмиграции случилось что-то принципиально новое по сравнению с тем, к чему я был готов еще в России. Но, наверное, самым тяжелым был 2023 год, когда у меня несколько месяцев не было работы и денег.
Люди помогали, присылали деньги, я объявлял сборы. Я лишь недавно научился просить помощи, до этого было как-то неловко. Даже в критической ситуации я скорее предпочёл бы ждать и терпеть, чем обращаться за помощью. И вот это ощущение — у тебя нет работы, нет денег, ты живешь в шелтере в Грузии с двумя десятками людей и непонятно, куда двигаться дальше — это было очень тяжело.
Ты упоминал, что сейчас у тебя осталась свобода, а многое другое обнулилось. Стоила ли эта свобода того, что ты потерял?
Да, стоила. Я бы не смог жить в России. Я не могу заткнуться. У меня не получается.
Я не представляю, как мог бы продолжать общественную деятельность там, даже в обычном ВИЧ-сервисе. Скорее всего, я бы уже не вписывался ни в законы, ни в допустимые рамки. А если бы занимался имитацией деятельности, я бы сам себя за это ненавидел.
К тому же у меня не было большого имущества или устойчивой семейной системы, которую я оставлял бы за собой. В этом смысле свобода действительно того стоила.
Как собственный мигрантский опыт изменил то, как ты консультируешь квир-людей по вопросам эмиграции?
Я стал гораздо лучше понимать реальные тонкости. Когда я сам ехал, я тоже ориентировался на гайды, в том числе по Испании. Но потом выясняется, что у каждой страны есть своя практика, свои неочевидные правила, свои люди и организации, к которым можно обратиться.
Гайды дают общую рамку, но в них нет живых связей. А у меня теперь есть контакты людей в разных странах, понимание практических нюансов и опыт того, как это работает на земле. Это невозможно заменить красивой инструкцией.
Тебя самого спасали организации и люди. Это изменило твое отношение к взаимопомощи?
Да. Я увидел, что помощь в мире существует и ее может быть много. Но важно понимать: она доступна не всем одинаково. Если ты просто квир из России без активистского бэкграунда и без опыта работы в помогающих организациях, шансы получить поддержку часто намного ниже.
В какой-то момент оказалось, что мой активизм, моя работа и моя репутация помогают мне выживать.
Я могу обратиться в благотворительные организации, и мне помогут, потому что у меня действительно критическая ситуация и потому что я много лет занимался общественно полезной работой. Это тоже привилегия, которую важно видеть.
Ты ждешь решения по убежищу в Испании. Что для тебя сейчас означает слово «дом»?
Пока у меня нет устойчивого ощущения дома. Я даже до конца не уверен, моя ли страна Испания. Мой выбор был связан не с тем, что я мечтал именно о ней, а с практическими обстоятельствами: мне важно было не попасть под Дублинское соглашение, а Испания, насколько я понимаю, применяет его не так часто.
Сейчас я живу в социальном учреждении, в общежитии, где у меня есть только койко-место с соседом, которые постоянно меняются и создают свои бытовые неудобства. У меня нет своего угла, куда можно уйти, заварить чай, посидеть одному. Поэтому ощущение дома пока не появилось.
Что бы ты хотел сказать себе будущему — через пять лет?
Я очень надеюсь сказать себе: «Ну и чего ты ныл? Все же нормально сложилось». Но сомнения, конечно, есть. Мне кажется, что без образования и других ресурсов здесь очень сложно вырасти. Иногда я думаю: обречен я здесь или нет? И очень надеюсь, что потом смогу сказать себе: зря боялся.
После всего, что случилось, что удерживает тебя в строю?
Легкая надежда на то, что моя жизнь заново выстроится и нормализуется уже здесь, в Европе.
Как бы ты хотел, чтобы люди тебя запомнили?
Наверное, как достаточно сильного человека. Один коллега называет меня «сильным Хатико», потому что я все время нахожусь в ожидании. Жду, жду, жду — и это никак не заканчивается. Наверное, пусть так и воспринимают: как человека, который очень долго ждет, но все равно держится.
Когда эмиграционные вопросы решатся и появится новый дом, чего бы ты хотел для себя дальше?
Я хочу получить образование здесь. На самом деле у меня есть мечта уйти из НКОшной деятельности и вернуться в науку. Я работал в университете, преподавал на кафедре государственного и муниципального управления. Я вёл такие предметы как социальная политика, этика госслужбы, мультикультурализм и управление социальными процессами.
По образованию я политолог, у меня диплом исторического факультета. Я могу работать в преподавании истории и в разных политологических субдисциплинах. Я бы хотел защитить диссертацию, построить здесь академическую карьеру и заниматься любимыми вещами — историей и антропологией.
Что бы ты хотел сказать читателям этого материала?
Можно верить и не терять надежду — и в эмиграции, и внутри страны. Темные времена не бесконечны.
