Постоянный автор «Парни+» Александр Хоц размышляет, как анти-ЛГБТ законы подготовили российское общество к войне с Украиной 2014 года и фашизации режима к 2022 году, вспоминая личный опыт протестов и общения с полицией, а также свои разговоры с другими ЛГБТ — активистами и не очень — на фоне новых впечатлений от Берлинского прайда.
🏳️🌈 Материал публикуется в рамках конкурса «Журналистика как сопротивление». Конкурс поддерживает независимые голоса квир-авторов, журналистов и блогеров, работающих в условиях цензуры, репрессий и войны.
Чужой праздник
В «десятые» годы мне казалось удивительным желание многих российских геев «поплясать» на европейских гей-парадах, погордиться идентичностью подальше от России, которая вползала в годы репрессий. Европейский праздник был для меня, в сущности, чужим. Он представлял тех людей, которые добились равных прав у себя дома и могли праздновать победу. Им было чем гордиться.
Но сколько раз я слышал применительно к России: «Зачем вам это надо? Зачем вы провоцируете власть, выходя на улицу? Россия не готова к квир-открытости. Хотите праздника — двигайте в Европу. Кто вам мешает жить полноценной жизнью?»
Некоторые «правозащитники» предлагали строить диалог с «Единой Россией», неизменно добавляя: «С вашим активизмом вы подставляете ребят в провинции. Вы-то смоетесь куда-то за границу, а им придётся выживать в той волне государственной гомофобии, которую вы подняли». «Не надо провоцировать режим, потому что будет хуже» — эта мантра повторялась каждый раз, когда активисты выходили на улицу.
Сейчас особенно понятно, что у ЛГБТК-россиян просто не было выбора. Как и европейские квиры 70-х, они были обречены пройти через зону неприятия, насилия и протестов гомофобного большинства, чтобы отстоять право на открытость. В Европе это далось непросто и потребовало долгой уличной борьбы.
Нам казалось, что в России мы идём проторенным путём и должны преодолеть этап общественного сопротивления. Частично это удалось: демократическая пресса была на нашей стороне, оппозиция признала тему ЛГБТК-равенства частью прав человека в целом. Я писал колонки на «Каспаров.ру», объясняя логику и смысл уличной открытости. И, несмотря на массу хейта в комментариях, удавалось объяснять, что гей-прайд — «не про постель», а про гражданские права и свободу собраний.
Это были годы первого открытого диалога с российским обществом — тогда ещё вменяемым, — и этот диалог не прошёл даром. Московское отделение «Солидарности» принимало заявления в поддержку свободы собраний для ЛГБТК. Радужные флаги впервые появились в колоннах оппозиции. Они теряли привкус «провокации» и становились нормой политической жизни.
Как было сформулировано в «Новой газете Европа»: «Мы убедили общество, но не государство».
Демократии у нас не было
Но мы не понимали одного: условием успеха ЛГБТК-движения в Европе была живая демократия, которой не было в России. Демократия мешала винтить активистов на акциях, тащить их в автозаки и вешать обвинения в «экстремизме».
Гомофобные законы, которые внедрялись с 2008 и 2013 года, были частью общей фашизации режима. Власть использовала травлю квир-сообщества для милитаризации страны в канун войны. Курс на отказ от «западных ценностей» означал не только запрет ЛГБТК-активизма, но и был удобным способом навязать идею «великой России» в качестве абсолютного приоритета.
Государство — всё. Человек с его свободами, правами, сексуальностью — ничто.
Однополая любовь — угроза для любого тоталитарного режима. Путинский режим отрицает гомосексуальность по той же причине, по которой Сталин вводил уголовную статью за «мужеложство» в 1934 году. Гомосексуальность подрывает иерархию «мужского государства», где солдат не может «трахать» командира, если человеческие связи становятся важнее «вертикали» подчинения. Тюремная модель, по которой строится родное государство, требует деления на «касты». Любые «тайные союзы» с «горизонтальными связями» опасны для режимов, потому что размывают власть диктатора.
Путинский режим сделал гомофобию инструментом фашизации России. Милитаристская кампания 2014 года, в момент захвата Крыма, не была бы полной и успешной без запрета «гей-пропаганды» в 2013 году — в рамках навязывания обществу антизападной идеологии.
Иначе говоря, в отличие от Запада, квиры в России не имели шансов на успешный диалог с государством, потому что гомофобия имела политический характер. Она стала идеальным инструментом на пути к формированию фашистского режима в 2022 году.
В плане перспектив это означает, что квир-сообщество в России может стать свободным только на руинах путинской империи. Только на обломках прошлого «величия» появятся нормальные условия для открытости и ЛГБТК-активизма.
Лучшая форма сопротивления, которую может выбрать квир-сообщество в условиях распада России, — поучаствовать в бурном историческом процессе, ускорив и приблизив конечный результат. ЛГБТК-движение в условиях диктатуры должно не открещиваться от приписанного ему «экстремизма» — мол, мы мирные и законопослушные граждане, — а постараться соответствовать задаче слома преступной системы.
Хорошо, что путинский режим боится нас и видит в нас врагов. Предчувствия его не обманули. В любом случае я верю, что наш Московский прайд рано или поздно снова пройдёт по Тверской, мимо бывшей мэрии, запретившей гей-парады на сто лет вперёд, — прямо до Кремля, который к тому времени станет историческим музеем. А легендарная Царь-пушка в радужных цветах будет нашим гейским талисманом.
«Мы будем равными людьми только на руинах российской империи»
В ОВД
Во время ареста в 2022 году ещё не было статьи об «экстремистском» ЛГБТК-движении, но тема моей ориентации всё равно витала в ОВД, где сидели четверо ментов, составляя протоколы о «дискредитации армии», «сопротивлении при незаконном задержании» и «демонстрации экстремистской символики» — значка с логотипом Навального.
Разумеется, я был не согласен ни с одним из обвинений. После задержания ныла повреждённая рука, пока я писал свои возражения в трёх протоколах. Я ещё не знал, что это перелом.
Где-то полчаса мы орали друг на друга на тему войны в Украине, пока очкастый э-шник шарил в моём рюкзаке, торжественно достав наклейку «Нет войне».
«Куда вы хотели это наклеить?» — вопрошал меня очкарик в звании подполковника.
«Преступление» с помощью наклейки не имело места, но э-шник, словно фокусник, доставал «статью» из воздуха, как кролика из шляпы.
«Куда-куда? Вам на лоб, наверное», — пытался я острить и ссылался на 51 статью Конституции, что было довольно смешно.
В задержании участвовали двое. Второй был опер с видом гопника. Небритый и коротконогий, он бегал по комнате и всё время сворачивал разговор на геевскую тему.
«Я бы вот вернул статью за гомосексуализм, — кипятился мент. — А то хотите гей-парады тут устраивать, бегать и пиписьками трясти». И он картинно тряс ладошкой возле гульфика.
Переход на детский сленг меня развеселил. Всё-таки у мужика его возраста должен быть нормальный член, а не «пиписька». Возможно, ему не повезло и демонстрация гей-членов наносила ему личную травму.
Спорить с ним о смысле прайдов было как-то не с руки, но он высказывал типичную претензию гетеро-самца, озабоченного бунтом «низшей касты» в его «стаде».
Забавно, что менты постоянно говорили об отсутствии интереса к «таким как вы», но желали близости со мной именно они: хватали на улице, тащили в ОВД, заводили разговоры о моей интимной жизни и шмонали с ног до головы, обхлопывая джинсы.
Один из них раздражённо спросил:
«А вы православный?»
Мол, о душе не пробовали вспомнить?
Это был театр абсурда. Бомбёжки и руины украинских городов «православных» вовсе не смущали. Они хором заявляли, что «Зеленский — клоун, а не президент», что я наслушался «хо*лятской пропаганды» и что «операция закончится через пару месяцев». Интересно, как вы там сейчас? От каких украинских ударов дрожат стёкла в вашем ОВД?
«Мы такие же, как вы»
Сексуальность западных гей-прайдов почему-то страшно напрягала блюстителей «русского мира». И хотя все годы наших акций на улицы Москвы, Питера и Минска выходили прилично одетые парни с политическими лозунгами, которые щадили «чувства верующих» и как бы говорили: «мы такие же, как вы», — общество всё равно не верило, что прайд в России будет отличаться от «карнавала» западного типа.
Что на это можно возразить?
Да, так жизнь устроена. И такова логика квир-активизма: успешное протестное движение, принятое обществом, становится общим праздником. Праздновать любовь можно только вместе.
Я и сам не раз спорил с гомофобами, доказывая, что «сексуализация» геевской жизни — это глупый предрассудок. Смотреть на пару геев и тут же представлять их в постели, чем так любит заниматься гетеросексуальная публика, концентрировать внимание на «ролях» в интиме вместо интереса к личности в целом — это так же глупо, как сексуализировать мужа и жену, обычную гетеро-пару. Этот нарратив — «хватит пялиться на геев ниже пояса, они такие же люди, как вы» — настолько стал привычным в активистском дискурсе, что не сразу замечаешь лукавство аргумента.
Будем откровенны, хотя кого я удивлю: сексуальность — базовая часть квир-культуры в целом. Понятно, почему на европейских прайдах столько наготы и праздничной эротики. Сексуальность политична. Это форма сопротивления общественному ханжеству.
Специфика квир-культуры в том, что она возникала в условиях подавленного Эроса, в подполье, без опоры на каноны и традиции. Общество не создало для геев легальных образцов одобряемого социального поведения. Квиры могли опираться только на собственную природу, воображение и культурную интуицию. Отсюда — экспериментальный характер их культуры.
Никто не говорил этим людям, что им нужно чувствовать, как себя вести и выражать себя в искусстве. Любовь «не смела назвать своего имени». Но оставался язык тела, который жил вне социальной и религиозной этики. Этот язык всегда означал выход за пределы «общественных приличий».
Сексуальность жёстко подавлялась, отсюда и её сверхценный смысл. И да, на гей-парадах доминирует особая стихия, когда пружина вековых запретов и табу распрямляется с особой энергетикой. Сила сжатия пружины всегда равна энергии её освобождения. Культура, которая веками существовала в подполье, вырабатывая уникальную клубную эстетику в рамках запрещённого пространства, именно эта культура широко вышла на улицы, шокируя и даже возмущая обывателя.
Кто же в этом виноват? Если бы не гнёт бессмысленных запретов, в том числе религиозных, никаких парадов гордости не существовало бы. Натуралы, в самом деле, ничего не празднуют и в этом не нуждаются.
«Клоуны», которые подарили безопасность
Поделюсь одним российским наблюдением. Знакомый студент из штаба Навального был вынужден уехать в Швейцарию, совершил там каминг-аут — кто бы мог подумать, — но критически отнёсся к референдуму об однополых браках, потому что считал брак «традиционным институтом, который надо оставить большинству».
Напомню, что в Швейцарии проект закона «Брак для всех» был принят парламентом и вступил в силу летом 2022 года.
«Где же благодарность? — спросил я у Филиппа. — Эти люди добились для тебя безопасности на улицах, спасли от ареста в России, и они хотят простого счастья — жить в законном браке с любимым человеком».
Ответ меня ужасно удивил. «Неужели тебе нравятся эти клоуны на прайдах?» — отвечал знакомый.
И тут я понял, что спорить бесполезно. «Эти клоуны» подарили ему безопасность. Но гомофобия мешала гею из России сказать простую вещь: «Я один из них».
Можно вырвать гомосексуала из российского подполья, но подполье из него вырвать удаётся не всегда.
Думаю, что в чём-то я не исключение. У российских геев — собственные комплексы. Наблюдая за прайдами в Германии, я до сих пор чувствую себя парнем с советским бэкграундом. Может быть, поэтому, восхищаясь молодёжью и красочными толпами участников, я не могу заставить себя что-то лично «праздновать». Я радуюсь за них, свободных и раскованных, но это их свобода — та, которую они завоевали для себя. Они смогли, а мы в России — нет.
Я не раз был готов выйти на Тверскую с радужным плакатом, чтобы оказаться в автозаке, потому что это было дома. Только там праздник настоящий, где ты его действительно задумал, заслужил и выстрадал. А на дне рождения у друга, даже суперпраздничном, я всего лишь гость и наблюдатель. Возможно, я не прав, но меняться поздно.
Зато я самый благодарный зритель прайда. Я радуюсь протестам против гомофобии в России — и поддерживаю их. А кроме этого, сколько здесь прекрасных лиц! Кажется, такого количества красивых парней, собравшихся вместе, я не видел никогда. И я каким-то образом — ну надо же — имею к ним прямое отношение.
Берлинец Дитцель посмеялся над признанием, что я воспринимаю квир-сообщество как некий тайный орден, даже братство.
В самом деле, общность восприятия, близость ощущений рождает чувство тайного родства. Почему бы нет? У геев столько общего — в судьбах, в личном счастье и даже в угрозах.
Берлинский прайд
Берлинский прайд по-настоящему прекрасен. На него выходит более миллиона счастливых людей, независимо от ориентации. Это место солидарности с уязвимыми сообществами: с транс-людьми в США и Европе, с активистами в России, Беларуси или Казахстане.
Прайд — место пересмотра стереотипов и борьбы за подлинное равенство. Это место внутренней дискуссии, тем более что поводов для этого более чем достаточно. Наконец, прайд — это особенное зеркало, способ уточнения знаний о себе.
Пожалуй, только с возрастом приходит понимание, что быть геем — это твоя главная идентичность. Во-вторых, и даже вследствие первого обстоятельства, я человек либеральных убеждений, для которого гуманизм, эмпатия и права человека — не пустое место. Именно поэтому гомофобную часть мира — от мировых религий до тоталитарных идеологий — я воспринимаю как угрозу. Не просто как неприятное бытовое обстоятельство из серии «не езди в эти страны и проблем не будет», а как зло экзистенциального порядка.
Это мир, который хочет меня уничтожить: физически, буквально, даже не зная о моём существовании. И от того, что зло каждый день убивает не меня, а другого парня в какой-то далёкой стране, ничего не меняется. Поэтому играть в терпимость к гомофобии я не собираюсь, в какие бы «сакральные» одежды она ни нарядилась. Моё сообщество принимает всех, независимо от религии и убеждений, но только на взаимной основе.
В одном из лютеранских соборов Базеля в Швейцарии я с радостью заметил в церковной лавочке радужные значки и небольшой плакат с приглашением прихожан на прайд. Крестик с радугой напомнил о том, что мир меняется. Но прогрессивное европейское христианство продвинулось к принятию прав человека только потому, что испытывает давление светской среды. Догматы отступают по запросу светской жизни. Такова примета времени. Надеюсь, что ислам тоже двинется по этому пути, и в мечетях мы когда-нибудь увидим радужные чётки. Мир ещё способен удивить.
Религия когда-то гуманизировала мир, а сегодня светский мир гуманизирует религию — и это замечательно. Вместе с тем объяснять адептам религиозной любви, в чём заключается любовь к человеку, — странное занятие, но квир-людям приходится им заниматься. Например, убеждать родителей, которые готовы предать своих детей во имя «высокой морали».
Времена меняются, но пока любовь требует защиты, прайды будут актуальны для миллионов людей.
Эрос как сопротивление
Активисты справедливо напоминают традиционному обществу о ценности однополых чувств и требуют уважения к ним: «мы такие же, как вы». Но не будем забывать, что гомосексуальность — это ещё и другой тип сексуальности.
Как известно, Эрос политичен. Квир-культура тесно связана с политикой, а значит, Эрос — часть сопротивления.
Большая удача, если стратегия борьбы за принятие сообщества может опереться на народные традиции. Натуризм давно стал в Германии своим. Первые голые пляжи появились в 20-е годы, в рамках философии и практики слияния с природой.
Нагота как выражение гей-идентичности оставалась языком квир-сообщества даже в условиях репрессий. Попытки милитаризировать мужскую наготу, например, в скульптуре нацистского периода, бесславно провалились.
Для любого гея мужское тело, безусловно, — произведение искусства. Как заметил Роберт Мэпплторп, «мужской член не менее изящен, чем цветок, просто не всем дано это заметить». Но в Берлине наготой не удивишь. Это часть немецкой идентичности. Поэтому симпатичный голый парень, танцующий на Берлинском прайде посреди толпы, вызвал у меня — да и у публики, — скорее восхищение, чем культурный шок.
Красота всегда уместна и прекрасна.
Мой несчастный «опер» умер бы на первой же минуте гей-парада.
Молодая энергетика — часть любого прайда. Ты и сам становишься моложе. Юность — это праздник, который всегда с тобой. Но в парнях моего поколения советское прошлое залегает слишком глубоко, приходится это признать.
Советское прошлое
У каждого советского гея есть такое прошлое, которое его не отпускает, потому что обычно это опыт утрат. Сколько возможностей счастья было упущено, и с этим уже ничего не поделать.
Я часто вспоминаю надпись на стволе дерева, которую оставил одноклассник, в которого я был тогда влюблён. Возможно, он подозревал что-то в этом роде, потому что вырезал на дереве:
«Саша + Серёжа =»
Дальше был вопрос, повисший в воздухе. Надпись была высоко, на уровне второго этажа.
Сколько времени прошло. Парень давно женат, дерево спилили, а я, пока жил дома, всё время цеплялся взглядом за это место в небе, где стояло дерево. Как будто можно было что-то изменить и закончить формулу ответом.
Для меня Берлинский прайд — не только радость настоящего, но и весть о прошлом. О парнях других времён и поколений, живших в страхе за себя и стыдившихся собственной любви. Именно с ними я чувствую особую солидарность.
Кавафис точен в чувствах и деталях: «Вкусили от запретного плода, поспешно одеваются, молчат, не смотрят друг на друга».
Прайд — напоминание о тех, кто был убит задолго до счастливых перемен. Мы — их должники и наследники.
Невидимая колонна
В далёком 2005 году мы стояли в пикете перед иранским посольством в Москве — в знак протеста против казни двух подростков, Махмуда Асгари и Аяза Мархони, у которых было много общего: начало жизни, первый поцелуй и даже казнь на площади. Но у них никогда не будет своего счастливого прайда.
На берлинских улицах мы счастливы сегодня — и за этих мальчиков. Я всегда об этом помню.
Если приглядеться, то поверх весёлой и танцующей толпы идёт ещё одна колонна — невидимых парней, мужчин, подростков. Среди них, конечно, и Махмуд с Аязом. Идут в обнимку, улыбаются, смеются.
Тысячи людей в небесной, облачной колонне. Где-то там, над нами.
Я всегда их помню.
И надеюсь, что они счастливы за нас.
Александр Хоц,
автор блога «Записки экстремиста»
