В интервью «Дождю» Саша Долгополов рассказал, почему после эмиграции стал иначе воспринимать всё, что маркируется как «квир», а также объяснил изменение своего подхода к местоимениям.
Небинарный комик Саша Долгополов в интервью «Дождю» подробно рассказал о том, как после эмиграции изменился его взгляд на европейскую квир-среду. По словам Долгополова, опыт жизни в России приучил воспринимать открытую маркировку «квир» или «ЛГБТ» почти автоматически как признак определенной политической позиции и существования комьюнити. В Европе эта связь оказалась гораздо менее очевидной.
Отдельная часть разговора была посвящена небинарности Долгополова и его отношению к местоимениям. В сентябре 2022 года Саша сделал каминг-аут как небинарная персона и позже рассказывал, что хочет продолжать эксперименты с гендером. В ноябре 2025 года он частично вернул мужские местоимения и окончания в публичной речи на русском, объяснив это желанием сочетать в языке маскулинное и феминное.
В интервью «Дождю» ведущая спросила, как Долгополов пришёл к этому решению и как на него отреагировала аудитория. В ответ комик рассказал о сложностях сильно гендерированного русского языка и подчеркнул, что не воспринимает изменение подхода к местоимениям как «детранзишн».
Квир в Европе и квир в России
Долгополов рассказывает, что до переезда воспринимал Европу во многом как пространство значительно большей квир-свободы. Одновременно российский опыт сформировал определённые ожидания от всего, что открыто называло себя квирным.
«В России, например, если что-то называлось “квир”, “ЛГБТ” и так себя идентифицировало, то ты уже понимал, что за этим стоит какое-то серьёзное решение. То есть чтобы люди открыто позиционировали что угодно — проект или социальную организацию, или просто свою… артисты какие-то — чтобы люди на это пошли… а это вообще опасно и это смело достаточно.
И за этим всегда стояло комьюнити какое-то, сообщество, какие-то очень сильные принципы».
По словам Долгополова, после переезда он поначалу сохранял то же отношение и автоматически тяготел к пространствам и проектам, которые маркировали себя как квирные.
«Когда я переехал, то я поначалу не врубался, что здесь это может быть иначе, и по инерции я также к этому относился и тяготел ко всему, что маркируется как “квир”, “ЛГБТ”, что-то такое.
Но постепенно че-то я начал въезжать, что здесь […] это не означает, что за этим стоят такие же принципы, такое же сообщество, такие же сильные решения».
При этом Долгополов не отрицает принципиальной разницы между российскими и европейскими условиями. Европу он называет пространством значительно большей свободы по сравнению с Россией, но подчёркивает, что и здесь квир-люди сталкиваются с маргинализацией.
В качестве одного из наиболее тяжёлых примеров он вспоминает о транс-людях в лагерях для беженцев в Нидерландах, которые покончили с собой.
«Это далеко не квир-рай. Но при этом, сравнивая с Россией, это место очень большой свободы.
Я стал понимать просто, что со временем, когда люди здесь, в Европе, что-то так маркируют, что они делают, — это не означает, что за этим стоят такие же принципы, такое же сообщество, такие же сильные решения».
Одно из главных изменений в своём восприятии Долгополов связывает с тем, что в европейском контексте маркировка «квир» может обозначать не только сообщество или политическую позицию, но и использоваться как коммерческое позиционирование.
«Часто это может быть коммерческий ход, чтобы привлечь вот какую-то определённую аудиторию. Просто это может быть именно такое позиционирование.
И что не всегда ты можешь найти пристанище в этом сообществе, не всегда оно даже как бы существует и оно тебя готово принять даже несмотря на твой опыт какой-то и бэкграунд».
«То, что происходит в Европе, — это обезвреживание квира»
Журналистка Юлия Таратута предположила, что различие может быть связано прежде всего с разным «градусом борьбы»: в России быть открытым ЛГБТК-человеком — это уже само по себе означает сопротивление, тогда как в Европе квир-человеку не обязательно постоянно находиться в состоянии борьбы.
Долгополов с такой формулировкой не согласился: «Ну я на самом деле так не считаю. На самом деле вот то, что происходит в Европе, — это обезвреживание квир, вот этой концепции».
В качестве одного из примеров он привёл однополые браки. При этом Долгополов отдельно оговорил, что не считает их бесполезными или однозначно негативным явлением. Напротив, он признаёт их значение для людей. Однако для него это широкий процесс «институционализации квир-среды» и подавление протеста.
«Допустим, однополые браки — я на это так смотрю, что как бы не хочется тоже совсем быть шизом и говорить, что это всё вообще плохо, это всё вообще от лукавого, типа что это мировое правительство и всё это сложный план, чтобы нас держать под контролем.
Наверняка, это я понимаю, что для многих людей это очень важно и это облегчает жизнь, нашу организацию жизни: там в больницу пойти или там кого-то задержали, можно совместное хозяйство выстраивать, с налогами как-то можно полегче, если у тебя семья.
Но глобально, мне кажется, что если говорить про квир, то мне кажется, что однополые браки и институционализация квира — это […] обезвреживание этой среды, потому что она всегда исторически была очень протестной и оппозиционной — везде, во всём мире».
Лицемерие немецкого правительства
Долгополов также говорит о лицемерии европейских властей. По его мнению, публично заявляя о поддержке квир-людей, государство фактически поддерживает лишь ту часть сообщества, которая вписывается в приемлемую для него повестку.
В качестве примера он приводит реакцию канцлера Германии после теракта в Берлине, а также ситуацию, когда полиция разгоняла квир-протест с пропалестинской и деколониальной повесткой.
«После теракта в Берлине канцлер Германии выступил с такой речью, что мы должны сплотиться и поддержать квир-людей — и для меня это выглядит как очень хороший пример вот этой вот сложной системы более хитрого угнетения и эксплуатации.
Потому что, во-первых, этот канцлер — представитель христианской партии, консервативной, правой, которая ограничивает права людей, не только квир-людей, но и вообще в целом других: мигрантов, рабочих, кого угодно.
И в чём ещё здесь происходит лицемерие: вот пока он вот так говорит, что нужно сплотиться и помогать квир-сообществу, в этот же самый момент, пока полиция защищала вот этот вот мейнстримный прайд, который главный в городе считается, в то же время менты разогнали и пиздили тот, который был оппозиционный, где выдвигаются позиции, которые не нравятся правительству, — за Палестину, деколониальные вещи. А это ведь квир-люди тоже!»
«Каждый день твоей жизни на русском — это постоянная борьба»
В сентябре 2022 года Саша Долгополов сделал каминг-аут как небинарная персона. Позже он продолжал экспериментировать с гендерным выражением и языком, а в ноябре 2025 года рассказал, что частично возвращает мужские местоимения и окончания в публичной речи на русском. Ведущая «Дождя» спросила, как он пришёл к этому решению.
«Для меня это важно, но я устал просто из-за того, что русский очень гендерированный язык. Я устал, что каждый день твоей жизни на русском — это постоянная борьба в основном.
Если ты не закрываешься в своей маленькой среде, которая тебя понимает, то это постоянная борьба и постоянный внутренний конфликт: как ты будешь о себе говорить.
То есть ты либо готов прятаться и притворяться тем, кем ты не являешься, либо ты готов к конфронтации с какими-то абсолютно незнакомыми людьми — с налоговыми консультантами, с водителем такси, с каким-то челом, который тебе пришёл бойлер починить».
Именно постоянные эмоциональные затраты на этот выбор и стали одной из причин изменить подход к местоимениям. При этом Долгополов специально подчёркивает, что более гибкое использование мужского рода не означает «детранзишн».
Изменение местоимений, по словам комика, скорее помогло найти более комфортный баланс между собственной идентичностью и необходимостью постоянно взаимодействовать с людьми за пределами близкого круга.
«Ну и в целом я бы не сказал, что это как-то меня сломало или вообще как-то это прямо меня сильно травмировало. То есть я не воспринимаю это как детранзишн.
В целом я стал себя просто более сбалансированно чувствовать. Моя аудитория в целом привыкла к тому, что я исследую жизнь и себя постоянно».
В августе 2026 года Таганский районный суд Москвы заочно арестовал комика по делу о «реабилитации нацизма» — поводом стал один из его стендап-номеров о жизни в Германии.
