Три с половиной года назад Милослав Чемоданов — бывший главный редактор «Кинопоиска» и The Village, журналист с опытом работы в «Афише», «Playboy» и других знаковых российских медиа — покинул Россию. Путь через Грузию, Мексику и три недели в Тихуане привёл его в Нью-Йорк, где он до сих пор ждёт решения по делу об убежище.
В России Милослав был одним из немногих открытых геев в медиаиндустрии. Он вёл подкаст «Гей-пропаганда», говорил о правах ЛГБТ+ на площадках с широкой аудиторией и наблюдал, как государство постепенно добирается до негосударственных СМИ — сначала через давление на «Кинопоиск», потом через законы, сделавшие само существование открытого квир-человека в публичном пространстве невозможным.
Сейчас он готовит к печати книгу «Нормальный мальчик» — автофикшн о гей-жизни в России, который он написал, работая бариста в перерывах между сменами. Книга, которую он не смог бы ни написать, ни издать в России.
В этом интервью — о том, как ощущается консервативный разворот в Америке глазами человека, уже видевшего этот сценарий; о смысле журналистики в эпоху цензуры; о том, почему «Роми и Мишель на встрече выпускников» — один из важнейших фильмов в его жизни; и о том, где искать чувство дома, когда его нет ни в одной стране.
Путь и идентичность
Милослав, как бы ты сам определил свою профессиональную и личную идентичность сейчас? И как изменилось твоё самоощущение за последние годы?
Сейчас я в первую очередь русский мигрант в Америке и в меньшей степени россиянин. Также я больше, чем раньше, идентифицирую себя как писателя. Но в первую очередь я просто человек, который пытается жить своей жизнью и разобраться, как с этим получше разобраться. Писатель, журналист, диджей — это все немножко второстепенно, это роли, которые ты играешь в какой-то момент, чтобы лучше справиться с тем, что происходит с тобой. Это как роли актера. Вот Тимоти Шаламе в этом сезоне — Марти Суприм, год назад он был Бобом Диланом, еще годом раньше — Вилли Вонкой. Но при этом он остается Тимоти Шаламе.
Как давно ты находишься в Соединённых Штатах?
В мае было три года, то есть сейчас три с половиной.
И как тебе США? Многие говорят, что картинка несколько не соответствует реальности. И не всё так радужно в Америке, как может показаться.
Мне не казалось, что будет радужно. Видимо, вопрос к ожиданиям людей, которые так разочарованы. Американцы часто задают мне этот вопрос, спрашивая: «Как тебе Нью-Йорк?» или «Как тебе Америка?». Я отвечаю: «Лучше, чем в России». В принципе, да, это такой ответ: лучше, чем в России, лучше, чем в Москве для меня.
Ощущается ли как-то консервативный разворот в общественно-политическом поле, о котором так много говорят в медиа?
Да, ощущается консервативный разворот. Слава богу, для меня лично он пока что больше ощущается в изобилии новостей на эту тему. Я думаю, что сейчас всё особенно остро воспринимается ещё из-за того, что есть соцсети, интернет, и здесь есть хоть какая-никакая, но свобода слова. И люди поэтому обсуждают каждый шаг правительства. Конечно, не всё, что сделано нынешним правительством Дональда Трампа, лично меня пока что задело, но тревожность мою сильно увеличило. Плюс, я переживаю за других людей, которых эта ситуация уже успела задеть.
В последнее время часто поступают сообщения о том, что в Штатах начинают происходить вещи, похожие на те, что происходят в России, только в США они в зачаточном состоянии. Как, например, использование административного ресурса для давления на прогрессивные медиа и активистов, попытки ограничить свободу слова. Насколько это всё реально так, и как сильно эти процессы ощущаются?
Вполне реально. Мы видим, как оказывается давление на очень популярных телеведущих, на популярные медиа. Телеведущих снимают с рабочих мест за критику консервативного крыла. Трамп подаёт на медиа многомиллионные иски. И это, конечно, не может не пугать, потому что Верховный суд сейчас преимущественно республиканский, а значит, и подконтрольный Трампу. Поэтому сложно представить себе, как ты выиграешь финальный суд. Действительно, всё несколько похоже на то, что происходит в России. Например, сегодня (в день, когда мы брали интервью, 1 декабря — прим.) в мире отмечается День борьбы со СПИДом. Трамп отдал распоряжение, чтобы на государственном уровне никакие учреждения не отмечали этот день, не упоминали его в своих официальных заявлениях и обращениях. И это, конечно, стрёмно. Это важная проблема — эпидемия СПИДа и ВИЧ, до сих пор. Это тоже определённый выбор: почему наш президент решил об этом не говорить вовсе в этот день, хотя до этого любой президент об этом говорил. Один день в году ты можешь привлечь внимание к проблеме ВИЧ/СПИД. И осознанное нежелание говорить и не привлекать внимание к существующей проблеме очень тревожно и о многом говорит.
The Village и Кинопоиск
Чем для тебя был «The Village», чем «Кинопоиск» и чем стало твоё имя для индустрии? В чём именно состоял для тебя смысл этой работы? Что наполняло её содержанием?
Моё имя стало для индустрии вызовом — не каждый мог его нормально выговорить с первого раза. Вообще, «The Village» я считаю своей главной взрослой работой. В ней я видел больше смысла, чем во многих других. Если говорить о «Кинопоиске», то это был довольно странный опыт. С одной стороны, когда я был главным редактором сайта, он технологически становился более совершенным, но идеологически уже испытывал давление в сторону отката к прошлому. В принципе это можно сказать и о Москве в целом — она совершенствуется технологически и одновременно откатывается назад идеологически.
Хороший вопрос: в чём смысл? Вообще я видел смыслы в самых разных своих работах. Например, даже работая в издании про российских звёзд, где я брал интервью у Анны Седоковой и Валерии, я всё равно думал о том, ради чего это делаю. Не только же ради денег или какой-то сомнительной славы. Я, например, находил тогда решение в том, что представлял себе женщину зрелого возраста, которая где-то в провинциальном городе едет в замызганном трамвае с нелюбимой работы к нелюбимому мужу. И вот она открывает журнал «StarHit». Это позволяет ей ненадолго покинуть свой мир и окунуться в мир роскоши, где звёзды делятся с ней секретами макияжа, где Михаил Шуфутинский рассказывает ей про историю покупки своего дивана. Мне казалось, ей становится легче от этого эскапизма.
В «Афише», где я вёл рубрику «Ночная жизнь», я думал: «Я помогаю людям не ошибиться, не испортить их вечер, не попасть в капкан плохой рекламы, которая зазывает их на якобы великолепную вечеринку, на которую они придут, а там какой-то скучный шлак».
А вот «The Village» дал мне гораздо больше смысла. Я видел там возможность и развлечения читателей, и какого-то образования, и создания некого комьюнити единомышленников, и вклада в борьбу за права россиян, в борьбу с Путиным, в борьбу с гомофобией. Там было настолько много важных, интересных тем, с которыми можно было поработать. Это, конечно, давало мне чувство максимального наполнения в сравнении, например, со «StarHit».
Помимо The Village, ты также работал в «Кинопоиске» и выше упомянул, что это был странный опыт. Расскажи, как это было, как оно ощущалось?
Странно ощущалось. В любой работе есть вещи, которые тебе нравится делать больше, и которые нравится делать меньше. Главное, чтобы первых было больше. Понятное дело, что когда ты главный редактор, ты работаешь не только с производством текстов и смыслов, но и со множеством других вещей: с программистами, рекламодателями, пиарщиками, юристами. Работать с юристами не настолько интересно. Тебе хочется, как вольной птице свободы слова, выражать свободно мнение редакции, а юрист приходит и говорит: «Смотрите, вот за эту ерунду нас засудят, давайте мы как-то здесь поменяем».
«Кинопоиск» это очень образующий ресурс — у него было порядка 50 миллионов пользователей в месяц на момент 2017–2018-х годов. К нему был очень большой интерес со стороны не только рекламодателей, но и государственных чиновников, которые уже вовсю начали проникать в культуру и в искусство кино. Начали отказывать фильмам в прокатных удостоверениях, потому что они идеологически не соответствовали политике партии. Какие-то фильмы стали купировать, из них начали вырезать сцены. Например, стали вырезать гомосексуальные сцены — даже не обязательно сцены секса, а просто где показана определённая романтическая нежность героев одного пола друг к другу.
А как вообще выглядит этот процесс в «Кинопоиске»? Звонит чиновник, говорит: «Вот здесь вот мужчины целоваться не будут». И вы такие: «О’кей, тогда берём монтажёров, вырезаем»?
Тогда «Кинопоиск» был в первую очередь базой информации о кино. Мне приходилось, как главному редактору, постоянно сталкиваться с этой историей. С тем, что фильмы не выходят в прокат или из каких-то вырезают сцены. Нужно было об этом общаться, разговаривать с чиновниками, задавать им неудобные вопросы, которые им не нравились. Им нравилось говорить не о том, почему вырезали сцены из фильма или почему фильму «Смерть Сталина» не дают прокатное удостоверение. А хотелось им поговорить о том, какой чудесный фильм у них выходит сейчас при поддержке государства про Крым, про то, как русский герой там придёт и всех спасёт. А тебе про эту мерзость вообще говорить не хотелось.
Таких вещей становилось больше, и они на тебя больше давили. Будто закончилось время, когда негосударственные СМИ могли попробовать существовать вне государственного давления. С государственными СМИ уже давным-давно всё было понятно. А вот уже во второй половине десятых добрались и до СМИ негосударственных и неполитических, но политических опосредованно, потому что в кино всё равно встречаются какие-то идеологические моменты. Тогда казалось, что ресурс про кино, может, не будут пока ещё трогать, но выяснилось, что всё же будут.
Был ли какой-то переломный момент, когда ты понял, что дальше ты не готов этим заниматься? Или всё случилось постепенно, по нарастающей, и какого-то конкретного момента пересечения ватерлинии терпения не случилось?
Там, к счастью или к несчастью, но из «Кинопоиска» мне помогли уйти. Мне не пришлось ждать, когда у самого настолько пригорит. Я, наверное, в тот момент ещё верил, что могу побороться. Не победить в глобальном плане, но маленькие победы одержать. Например, мы не стали писать о фильме про Крым, который очень хотели мне навязать. Меня звали в Министерство обороны, там кормили, наливали, показывали фильм. Рядом со мной сидел режиссёр, он же продюсер, автор сценария, и говорил: «А вот это так и было». Это были моменты, когда ты думаешь, как бы тебе незаметно отпроситься в туалет и через форточку свалить. В результате мы про этот фильм не писали, и казалось, что если ещё не всё проиграно, то нужно пытаться. Но потом мне помогли добрые люди оттуда уйти.
Творческая оптика и книги
Как в целом формировалась твоя творческая оптика? Говорят, любые творческие люди делают контент о том, о чём у них болит. О чём болит у тебя?
Мне кажется, журналистика вполне себе тоже творчество. Я пошёл в журналистику, наверное, из двух параллельных соображений. С одной стороны, я горел тем, как журналисты на моих глазах делают нашу реальность лучше. Какие-то популярные люди, типа Светланы Сорокиной и Татьяны Митковой, Парфёнова — они меня очень вдохновляли. Я понимал, что эти люди создают нарратив, который открывает глаза на происходящее, который мешает злу побороть добро. Мне хотелось быть частью этого.
С другой стороны, параллельно этому я, конечно, хотел быть в каком-то смысле знаменитым. Глядя на них, я хотел быть как они не только потому, что они несли добро в мир, но и потому, что они были людьми знаменитыми, уважаемыми и признанными. Часть меня нуждалась в том, чтобы быть признанным, быть принятым, быть тем, к кому прислушиваются и кого уважают. Мне, возможно, не хватало этого в моей юности, отчасти из-за моей гомосексуальности. Я не чувствовал принадлежности и принятия со стороны общества. Так что, в этом была тщеславная нота, и она сочеталась с нотой про «сделать мир лучше».
Всё, что бы я ни делал в своём творчестве, было пропитано поисками способов сделать жизнь других людей лучше. Но я не могу отрицать, во мне есть тщеславная часть, которая заставляет меня хотеть быть поближе к центру общественного внимания. История про то, чтобы просто быть одиноким фермером в какой-нибудь живописной глуши, пока что мне недоступна. Мне кажется, я умру, и никто этого не заметит. А для того, чтобы заметили, нужно быть немножко ближе к центру внимания.
Если изначально я исходил из журналистских стандартов, которым учили курсы BBC — быть максимально беспристрастным, разговаривать с каждым участником конфликта и минимально себя лично погружать в репортажи — то постепенно я отошёл от этого ко всё более личным историям. В том числе потому, что эти истории накапливались. Когда я начинал, мне было особо не о чем рассказать про себя. Со временем ты замечаешь, что у тебя появляется всё больше историй, всё больше собственного опыта, которым ты тоже можешь поделиться. И постепенно от человека, который берёт интервью у других людей, я стал человеком со своим собственным личным нарративом.
У тебя есть книга «Неловкие моменты». И «Нормальный мальчик», который, я так понимаю, уже написан.
«Нормальный мальчик» написан. Он продаётся в электронном виде. Есть контракт с издательством. Книга уже прошла литературную редактуру и сейчас подступает к финальным стадиям перед публикацией на бумаге. Это издательство Vidim Books — небольшое, но довольно важное издательство, которое располагается в Европе и занимается распространением литературы тех русскоязычных авторов, которые сейчас по политическим причинам в самой России издаваться не могут. Их тексты не соответствуют тому, что разрешено сейчас публиковать. Например, «Нормальный мальчик» — это история моей гей-жизни в России. Понятное дело, что в России её сейчас никто не опубликует.
Когда я в 2020-м собирал «Неловкие моменты», то старался особо не затрагивать там тему своей гомосексуальности. Она вся тогда ушла в подкаст «Гей-пропаганда». Я побаивался, что если впущу много гейского в свою первую книгу, то сразу заработаю себе имидж автора гей-литературы, из которого будет сложно выбраться и пробиться к более широкой аудитории.
Я тогда и задумал её как менее гейскую. Я хотел сначала попробовать захватить более широкую аудиторию, а второй книгой же огорошить сценами, так сказать, анальной пенетрации.
Насколько, на твой взгляд, успешно реализовался первый пункт этого плана?
Относительно успешно. Я считаю, что достаточно успешно. До сих пор есть множество людей, которые пишут мне приятные вещи про «Неловкие моменты», что они подняли им настроение, что люди хохотали.
Расскажи поподробнее про «Нормального мальчика». Это автофикшн, я так понимаю, о твоей жизни в России.
Да, это автофикшн, причём именно о гей-жизни. Я не раз рассказывал истории из своей гей-жизни в соцсетях и в своём подкасте «Гей-пропаганда», но никогда не делал этого в качестве законченного целостного произведения. Прошло около трёх лет после того, как я уехал из России, и у меня вдруг эта книга сложилась в голове.
Параллельно тому, как я писал другую книгу про переезд, которую я пока так и не домучил, надо мной довлела история с нападками на ЛГБТ-людей в России. Были приняты все эти законы: о запрете транс-перехода, судебное решение об «экстремистской организации», закон о запрете «гей-пропаганды» для всех возрастов.
Я смог дистанцироваться от своей гей-истории в России, чтобы вдруг увидеть её целиком. Когда ты внутри чего-то варишься, довольно сложно холодным взглядом посмотреть и увидеть всё целиком. А вот когда я уже пробыл сколько-то времени в Америке — в гораздо более свободной для геев стране, где везде висят радужные флаги, и однополые пары спокойно ходят по городу — ты видишь большую разницу. На фоне этого я смог взглянуть на свою гей-жизнь в более ограниченной, задавленной российской среде со стороны. И у меня в голове эта книга целиком сформировалась.
Я решил, что раз уж она есть, то грех её не записать. Мне показалось, что тема важная и интересная. Когда я начинал делать подкаст «Гей-пропаганда», одной из причин было чувство недостатка русскоязычных гей-голосов. Не тех, кто ходит вокруг да около своей идентичности, как Сергей Лазарев или Филипп Киркоров, а про людей, которые открыто говорят о своей гомосексуальности. Я видел много прикольных блогеров, говорящих о тонкостях жизни гомосексуала, но на английском в первую очередь. И было досадно, что на русском такого совсем немного.
Здесь была та же история. Я наблюдал, как запрещают гей-фильмы, гей-литературу, гей-сериалы в России. Очевидно, это не способствовало тому, чтобы авторы захотели написать книгу на гей-тему на русском. Я подумал: «Я сижу здесь в Америке, у меня есть такая привилегия — спокойно написать книгу на русском языке о своих гей-мытарствах и приколах». Почему бы и не сделать это, раз куча других людей сейчас не имеют такой привилегии.
По журналистскому опыту я знаю, что бывает, когда ты очень мучаешься с материалом, и он со скрипом выходит. А бывает, что статья просто целиком созрела в голове, и тебе остаётся её просто записать. Второй вариант не только проще по исполнению, но и зачастую качество его существенно лучше, чем у материала, который ты тужился и рожал. Я и подумал, что у меня в голове целая книга, и сяду-ка я её и запишу. Я работал бариста в Нью-Йорке. И в моменты, когда народа было мало, я сидел в ноутбуке, просто записывал то, что у меня в голове и так уже было. По сути, я писал эту книгу со скоростью, с которой я печатаю по клавишам.
Издательство вышло на меня само. Ранее я вкратце давал понять о том, что пишу книгу. Vidim Books стало одним из издательств, которое заинтересовалось. Когда я закончил «Нормального мальчика», я прислал им рукопись, и она им очень понравилась. Мне сразу предложили подписать контракт.
Если бы я не уехал из России, я бы уж точно не смог написать эту книгу, и не смог бы её издать там. А если бы издал, то не смог бы остаться в России или остаться на свободе. Так что, безусловно, переезд помог мне. Привилегия нахождения в западном рассаднике демократических свобод и либеральных ценностей помогла мне эту книгу написать и практически уже сдать. И это тоже очень поддерживает, не только морально, но и материально. В электронном виде я изначальный черновой вариант продал уже несколько сотен экземпляров, что совершенно не лишние деньги для эмигранта.
Творческий процесс и жанры
Как ты выбираешь темы для своего контента?
Я сейчас человек скорее пишущий, чем читающий. Могу услышать, увидеть нечто, что западает мне в голову. Какая-то мысль начинает крутиться в голове, или я слышу от кого-то историю и думаю: «О, эта история достойна того, чтобы рассказать её широкой аудитории».
Я не отталкиваюсь от тем, которые, как мне кажется, «залетят». Я в меньшей степени отталкиваюсь сейчас от того, что интересно и хочется прочитать потребителю. Я скорее отталкиваюсь от того, что мне самому кажется интересным рассказать.
О чём ты мечтаешь написать/рассказать, но пока не решился?
Я хотел бы написать о моей маме. Пока что она была лишь эпизодической героиней в моих двух первых книгах. Хотя её жизненный путь, пожалуй, покруче моего собственного.
У неё правда какая-то совершенно безумная для меня история сопротивления. Она родила пятерых детей, я пятый. Она прожила довольно долгую жизнь с абьюзивным мужем, которого любила. Она прошла через множество очень неприятных опытов. И при этом она была королевой красоты. Она защитила докторскую диссертацию в области педагогики: «Преподавание технических дисциплин». Она ВУЗ закончила, когда ей было уже за сорок, потому что до этого неоднократно начинала и возобновляла обучение, но всё время появлялись дети, и ей приходилось прерываться. Закончила, когда уже все говорили, что не надо. Предполагалось, что женщина в этом возрасте должна сидеть дома с детьми. А она в 50 лет после этого кандидатскую защитила, потом ещё докторскую. Большая история.
Чему тебя научила работа с разными жанрами и формами контента? К каким ты питаешь большую симпатию и почему?
Как-то так получилось, что у меня лучше получается писать, мне кажется, чем говорить. Хотя начинал я с радио. В данный момент мне комфортней в писательстве. Главное, что я вынес, работая с разными жанрами: совершенно неважно, в каком жанре ты работаешь, если тебе есть что рассказать. Рассказывай, и люди найдутся, которые готовы это увидеть, прочитать, услышать.
Но, например, я большой фанат кино. Я, как потребитель контента, в данную эру своей жизни больше визуал, чем аудиал или читатель. Я осознаю, что сейчас у меня нет достаточных навыков или опыта для того, чтобы работать в жанре визуальном — кино, сериалов. И уж точно нет уверенности в том, что я могу это сделать. Но я могу себе представить, что в какой-то момент эта ситуация изменится. Я, может быть, наберусь знаний и уверенности, и моим новым любимым средством творческого самовыражения станет визуальный язык.
Квир-дискурс и аудитория
Исходя из того, что мы обсудили, складывается впечатление, будто на внешнюю аудиторию за пределами своего пузыря ты не работаешь. А как ты думаешь, важно ли квир-авторам говорить не только со «своими», но и с нейтральными, сомневающимися или, наоборот, негодующими, чтобы переменить тональность общественного дискурса?
Я бы не сказал, что не работаю с людьми за пределами своего пузыря. Да, конечно, я ограничиваю сейчас круг своих постоянных читателей людьми, которые со мной на одной волне. Я из тех людей, кто очень легко блокирует в социальных сетях за неугодные комментарии, потому что часто у меня просто нет ресурса, чтобы с каждым вступать в полемику.
При этом когда у меня есть немножко ресурса, я это стараюсь делать. Я стараюсь им донести свою правду, объяснить, почему так, в надежде, что на кого-то это подействует. К слову сказать, до того, как я начал активно говорить на гей-темы в подкасте и в книге, я в первую очередь разговаривал именно с людьми более широкой аудитории. Меня довольно активно звали как открытого гея, прошедшего относительно публичный карьерный путь, звали поговорить на разные темы, связанные с гомосексуальностью в России.
Звали не гей-сообщества, а подкасты и порталы широкой направленности, у которых большая часть аудитории — гетеросексуалы. Я занимался тем, что говорил о состоянии дел с гомосексуалами именно на эту аудиторию. Именно потому, что это важно — доносить до большинства свою правду. Важно информировать людей, потому что многие вообще не понимают, что происходит. Даже если геев начнут сжигать, многие люди об этом и не узнают. Они просто будут жить в своём пузыре, где ничего, кроме ипотечной ставки, не обсуждается.
Из-за того, что я так много об этом говорил, мне в какой-то момент начало казаться, что я говорю с кем угодно, только не со «своими», не с геями. А им тоже нужен кто-то, кто с ними поговорит. Я решил быть голосом, который не только переубеждает гомофобов, но и голосом, который поддерживает и приободряет моих людей, ЛГБТ-людей.
Сейчас, в случае с книгой «Нормальный мальчик», я как раз надеюсь на то, что она дойдёт и до негомосексуальной аудитории. Судя по электронным продажам, довольно большой процент людей, купивших и прочитавших её — гетеро люди. Возможно, потому что ЛГБТ-люди имеют каждый свою уже какую-то гей-историю жизни в России. И поэтому, может быть, им не настолько увлекательно погрузиться в этот волшебный мир ретравматизации вместе со мной. А людям, которые не настолько глубоко в этом искупались, может быть, интересно заглянуть за кулисы, посмотреть, а что там у этих геев происходит?
Мне писало много гетеросексуальных людей, сообщения в духе: «Блин, а я даже и не представлял себе, что у вас там такое». Одна подруга написала, что для неё геи всегда были какие-то супер люди, у которых всё всегда классно: они классно выглядят, самые остроумные, у них самый лучший вкус. И что у них всё всегда просто блестяще складывается. «А я прочитала тебя и поняла, что за этим фасадом классности, красивых луков, карьерных микро побед скрываются множество других вещей, о которых я даже не подозревала».
Я хотел бы, чтобы «Нормальный мальчик» сработал в обе стороны. Чтобы, с одной стороны, он поддержал геев, которые чувствуют себя одинокими в своём путешествии по не всегда дружелюбному миру. А для кого-то это стало бы открытием, помогло бы им получше узнать людей, которые рядом с ними живут.
Изменилась ли твоя аудитория после переезда? Кто тебя слушает и читает сейчас?
Мне кажется, поменялась отчасти. В целом мою аудиторию большей частью всегда составляли женщины и гомосексуалы, и гомосексуалки. Я, в принципе, только рад, сложно себе представить более приятную аудиторию.
Наверное, в последнее время у меня стало ещё больше крена в сторону женщин, женщин зрелого возраста. Просто по той причине, что им больше всего меня показывает Facebook. Молодёжь в Фейсбуке особо не сидит. С моей тягой к написанию гигантских портянок текста, Instagram или TikTok мне не настолько подходят. Большие тексты, которые 20 лет назад читали в «Живом журнале», сейчас читают в «Фейсбуке». Причём примерно та же самая аудитория, просто тогда ей было, абстрактно говоря, 25, а сейчас ей 45. Гетеросексуальным мужчинам мои посты тоже показывают, но они вызывают у них, как правило, меньше энтузиазма по ряду причин.
Взгляд на жизнь и творчество
Какие фильмы и режиссёры сформировали твой взгляд на жизнь и творчество? И есть ли у тебя какие-то любимые?
Это вообще тема, которую я очень люблю, я люблю составлять всякие списки фильмов.
Один из моих самых любимых фильмов называется «Роми и Мишель на встрече выпускников». Он про двух школьных подруг, которых позвали на десятилетнюю встречу выпускников. Они хотят приехать и поразить всех своих школьных «булли» каким-то успехом. И они понимают, что успеха у них особого нет в общепринятом понятии. Они придумывают дурацкую историю про то, что они бизнес-леди, изобретательницы. Но в результате понимают, что больше не хотят строить свою жизнь вокруг того, чтобы понравиться, угодить, поразить, впечатлить какую-то группу людей, которые им даже не нравятся.
И это их понимание, когда они говорят: «Знаешь что? Нам всё равно, что ты думаешь о нас!» — это для меня такая классная метафора. Потому что я сам долгое время пережил много буллинга в школе. И потом годы ещё представлял себе, как я вернусь и всех впечатлю и поражу, и они пожалеют, и поймут, какие они ничтожные, а я какой восхитительный и успешный. И в какой-то момент ты просто понимаешь, что тебе больше неважно мнение каких-то непонятных гетеросексуалов о тебе. Тебе важно мнение своё и твоих близких людей, тех, кто для тебя действительно дорог, а не каких-то сторонних злых гомофобов. Фильм до сих пор в топе моих самых-самых любимых.
Есть ещё один мой любимый фильм, очень любимого мной режиссёра Стивена Долдри — «Билли Эллиот». Это британская драма про мальчика, который в восьмидесятые годы жил в шахтёрском городке и хотел стать балетным танцором. А в шахтёрском обществе балетные танцоры было клеймом. В фильме поднимается тема того, как ты, находясь в не самом «open minded» сообществе британских шахтёров восьмидесятых, пытаешься добиться права на то, чтобы следовать за своей мечтой, которая кажется всем очень странной, нелепой, чудаческой и просто максимально стыдной. И хотя здесь речь не о гомосексуальности, фильм мне очень сильно отозвался.
Стивен Долдри после этого снял ещё один из моих любимых фильмов — «Часы». Экранизацию романа Майкла Каннингема, за которую получила «Оскар» Николь Кидман.
Также я могу сказать, что среди геев очень популярны фильмы ужасов. Я читал разные истории про то, что монстры олицетворяют людей, не принятых обществом. К чему я это веду: одним из моих любимых фильмов всё ещё, с подросткового возраста, является фильм «Крик». Я полюбил целый жанр фильмов ужаса благодаря ему. Моим любимым героем были не убийцы и не сильная девушка, которая сражается с патриархатом, а стервозная журналистка Гейл Уэзерс, которую играла Кортни Кокс.
Я просто смотрел на неё и думал: «Вау, вот это королева, вот это дива». Конечно, сейчас я смотрю на неё и понимаю, что она очень манипулятивный человек, готовый идти по головам, и я бы не стал таким. Я человек более мирный. Но как многие геи, я всегда падал ниц перед шармом таких кинозлодеек. Потому что они шикарно выглядели, им доставались лучшие реплики в кино. Они, будучи более слабыми персонажами в силу пола, оказывались сильными благодаря другим качествам. Они не были физически сильны, как мускулистые гетеро самцы, но они выглядели круче, шикарнее, и они находили свои пути, чтобы добиться желаемого. Мне кажется, многим геям эти образы приятны, потому что, да, мы не самая сильная часть общества, мы меньшинство. Но мы лучше выглядим, одеваемся, и у нас зачастую хорошо развито саркастичное, едкое чувство юмора.
Чем для тебя была организация квир-вечеринок CHERTi? Какие смыслы и энергию ты вкладывал в эти мероприятия?
Для меня «Черти» стали в первую очередь возможностью найти свое «комьюнити». До этого у меня были сложности с поиском «своих». Я знал сколько-то геев, но в большинстве своем они были на какой-то другой волне, я не чувствовал, что вписываюсь. Когда я стал играть на «Чертях», то воодушевление, которое демонстрировала публика на моих соцсетях, переросло и в принятие меня лично. Там вообще было много очень разных людей, из разных тусовок. И как-то так получилось, что нам помогла сблизиться музыка, которую мы все любили.
Как изменился квир-активизм после твоего переезда? Каковы, на твой взгляд, отличия квир-сцен в России и за рубежом?
Мне сложно говорить о том, что из себя сейчас представляет квир-сцена в России. Могу лишь предполагать, что все стало более закрытым. Я вижу, как многие мои знакомые, оставшиеся в России, поубирали из аватарок радужные флажки и вообще стали более скрытыми относительно своей ориентации и идентичности. Это, конечно, грустно видеть. Хотя порой я получаю весьма бравурные сообщения от российских геев, где они заявляют, что в стране все восхитительно и безопасно, и что я — жалкий паникер, променявший классную карьеру на нахрен никому не нужную открытость, возможность ходить за руки и «кричать на каждом углу, что я гей». Это выглядит даже еще более грустно.
В Штатах конечно «квир-сцена» выглядит совсем иначе. Гораздо больше свобод. Гей-культура развивалась десятилетиями и достигла масштабов, до которых российская, увы, вряд ли доберётся при моей жизни. Мне лично все это ужасно интересно. Для меня моя гомосексуальность является очень весомой частью моей идентичности — в том числе потому, что на протяжении долгого времени она была вынужденно подавлена. Так что я очень активно интересуюсь самыми разными аспектами гей-жизни здесь — от истории гей-движения, до расписания драг-выступлений, от различных законов, связанных с ЛГБТК+, до специфических мемов в соцсетях. Сейчас, с приходом к власти консерваторов, ситуация меняется не в лучшую сторону — особенно в республиканских штатах, поэтому я подписываю петиции, хожу на митинги, стараюсь вносить свой вклад в борьбу за наши права. Здесь борьба совсем не окончена, и это круто — чувствовать, что ты можешь что-то поменять к лучшему.
Какой опыт поддержки внутри ЛГБТК+ сообщества кажется тебе особенно важным сейчас?
Любая поддержка не будет лишней! У кого-то есть возможность влиять на законы — прекрасно! У кого-то есть силы только чтобы немного помочь самому себе выдержать происходящее? Тоже немало! Можете поддержать кого-то еще? Вообще здорово! Как говорится, кто чем может! Главное — не мешайте помогать другим!
Эмиграция и поиск дома
Как ты решился на эмиграцию? Было ли это импульсивное решение или ему предшествовали долгие размышления и подготовка?
Честно скажу, я начал думать об отъезде еще в начале десятых, когда случился Крым и приняли закон о «гей-пропаганде». Где-то с 2015-го я практически постоянно думал об иммиграции, пытался что-то планировать… Все время вопрос упирался в деньги. Было очень страшно ехать, не имея «подушки безопасности». Сколько-то серьезно зарабатывать на вечеринке я начал в 2018-м, стал чего-то копить. Конечно, в то же время я много тратил на разъезды по разным странам. Было невмоготу сидеть в России и откладывать каждый рубль, в то время как душа постоянно рвалась «на свободу» хоть на недельку-другую. Еще было чувство, что не время уезжать насовсем, когда вечеринка настолько популярна. Было чувство, что я нужен людям, что то, что я делаю, поддерживает их во всем этом безумии.
А потом наступила пандемия, доходы от вечеринок резко упали, я стал тупо проедать то, что успел до этого отложить. Тем не менее, за какое-то время до начала войны как-то в воздухе совсем запахло жареным. Мы с моим тогдашним бойфрендом Аркашей сели и обсудили, что будем делать, если война реально начнется. Было очевидно, что мне с моими вечеринками и подкастом ничего хорошего тогда не светит. Мы приняли решение, что если Путин развяжет войну, то мы, не рассиживаясь, соберем чемоданы и уедем куда подальше. Так мы и сделали. 24 февраля 2022-го мы купили билеты на самолет и в тот же вечер улетели в Грузию. А оттуда — через два месяца — в Мексику, где мы и попросили убежища на американской границе.
Первый вопрос, который наверняка волнует всех, кто находится до сих пор в России и задумывается об эмиграции: это вообще реально без миллионов финансовой подушки на счету?
С миллионом, конечно же, проще. Я видел множество людей, которые говорили: «У меня эмиграция прошла достаточно спокойно и ровно, без травм». И обычно у этих людей как раз был миллион на счету. Без миллиона, конечно, потяжелее.
Условия иммиграции в Америке весьма бюрократически вязкие. Требуют много вложения времени, нервов, зачастую денег, много тревоги. Потому что никогда нет гарантированного результата. Мало того, сейчас с приходом Дональда Трампа всё становится только хуже и сложнее. Условия эмиграции становятся всё более сложными, всё менее понятными. Они постоянно изменяются, зачастую в худшую сторону.
Наблюдать, как твоё новое государство успешно движется той же дорогой, которой следовало предыдущее — не очень ободряющая картина.
Плюсом здесь, наверное, является то, что люди из других стран, глядя сейчас на Америку, в принципе, всё меньше хотят сюда переехать. Видно, что гомофобия, трансфобия и прочая мигрантофобия усиливаются здесь. Жизнь эмигранта-гея из России довольно непонятная. Мутненько здесь. Сюда хотят переехать, мне кажется, до сих пор люди, которым нравится история про американскую мечту. Что они приедут и сделают здесь какие-то деньги, разовьют бизнес, что можно будет не жить в санкциях. И мне кажется, есть до сих пор люди, которые подаются на грин-карту, приезжают, плюются, говорят: «Фу, у них там крысы в метро», и уезжают обратно.
С какими трудностями ты столкнулся на пути получения убежища?
Путь мой пока в процессе, и финишная прямая ещё не видна, потому что дата моего финального судебного слушания пока не назначена.
Трудностей было много. Сама по себе история переезда была сложной. Когда ты одним днём уезжаешь из своей родной страны, оставляя там карьеру, друзей, родственников (мама и сёстры всё ещё в России). Уезжаешь в никуда, без подушки, без понятия, где ты будешь жить, чем ты будешь зарабатывать, в стране, где твой язык не родной. Конечно же, это сопряжено с большим стрессом. Если бы я не начал в апреле 2022-го принимать антидепрессанты, то я даже не знаю, вывез бы я всё это.
Путь через Мексику был сложный. Мы должны были специально запросить убежище на границе. Мы решили, что не будем пытаться обмануть систему с самого начала. И это было всё равно очень сложно. Только с десятой попытки мы смогли добраться к границе и провели там три недели в не самом приветливом городке Тихуана.
Конечно же, сама по себе эмиграция создаёт много проблем. Ты учишься, как жить в новой стране, как здесь устроен транспорт, банки, трудоустройство, поиск квартир. Как говорила Кэрри Брэдшоу в «Сексе в большом городе»: в Нью-Йорке все люди постоянно заняты поиском жилья, работы и бойфренда. Я бы заменил бойфренда, возможно, на адвоката в случае с эмигрантами.
Будто бы Нью-Йорк достаточно густонаселённый город для того, чтобы это не было проблемой — ни поиск бойфренда, ни поиск адвоката.
В Нью-Йорке есть люди, это правда. Их немало, и они очень разнообразные. Ты можешь найти человека с любым цветом волос, с любыми политическими взглядами, говорящего на любом языке. Но Нью-Йорк такой интенсивный город, что в нём большинство людей постоянно борются за выживание. В отличие от героинь «Секса в большом городе», у которых всё достаточно шоколадно. Большинство людей занимаются тем, что пытаются заработать на трёх работах, чтобы заплатить за комнату. И люди просто настолько уставшие, что им не до того, чтобы иметь полноценные отношения. И уж тем более тратить энергию на полноценный начальный период со знакомством, с ухаживаниями. Некогда, и нет сил.
Когда я приезжал в Нью-Йорк туристом, я удивлялся: открываешь «Тиндер», и там столько красивых парней. Но когда ты пытаешься с ними разговаривать, встречу организовать, они всё время либо заняты, либо устали. Когда я переехал в Нью-Йорк, я очень хорошо их понял. У людей хватает сил на какие-то разовые приключения, типа в пятницу или в субботу вечером выбраться на свидание и получить какой-то секс. И вот и всё.
Повлиял ли переезд на твою креативность и в целом на способность к какому-то творческому процессу? Если повлиял, то как?
Да, повлиял. Во-первых, первые года полтора я практически вообще ничего не мог творческого делать. Потому что я был настолько утомлённый, у меня был гигантский стресс. У меня не было ни сил, ни времени, ни желания. Зато потом, когда стало чуточку поспокойнее, нашёлся адвокат, жильё и какая-то не самая стрёмная работа. Постепенно вернулось желание и способность чего-то писать.
Например, я стал снова много ходить в кино и с удовольствием делиться впечатлениями от увиденного в соцсетях. Оказалось, это достаточно востребованная штука. Потому что многие русскоязычные люди хотят посмотреть новое кино, но тот же «Кинопоиск» про него может быть уже не пишет, потому что фильмы эти в России не выходят. Например, потому что там какое-нибудь гейство, феминизм или русские показаны не так, как нужно.
Я понял, как не просто писать книги, когда ты при этом ещё параллельно работаешь на какой-то «survival job». Если ты дворянин, сидящий в усадьбе, где ничего не происходит, то тебе, возможно, захочется сесть и написать что-нибудь. Но когда ты целыми днями занят тем, что ты работаешь, плюс у тебя куча эмигрантских хлопот и переживаний, встречи с адвокатами, жильё отвалилось — это не просто. Я очень доволен и горд собой, что я нашёл в себе силы и возможность написать, договориться с издательством и отредактировать свою книгу.
Есть ли у тебя ощущение дома сейчас? И если есть, то что стало этим новым домом? Место, люди, язык, что-то другое?
Наверное, я всё ещё немного в поиске чувства дома. И не в том смысле, что в России он у меня был, а в Нью-Йорке нет. Я на самом деле и в России его особо не чувствовал. Ни в Москве, ни в родном своём уральском городке Снежинске.
Наверное, я чувствовал дом в самом начале, когда ты ещё дитя, окружён материнской заботой. Материнские объятья, время, проведённое с мамой, наверное, и дают то самое чувство дома. В дальнейшем ты погружаешься в окружающий мир, и этот мир давал мне этого чувства дома всё меньше и меньше.
Буллинг со стороны других учеников, равнодушие взрослых не позволили школе стать для меня своим местом. Хотя я чуть-чуть чувствовал дома себя то тут, то там. Когда я пошёл работать на радио в Снежинске, я чувствовал себя там дома даже больше, чем в квартире. Это был мой safe space, место, где я чувствовал себя принятым.
И до сих пор у меня есть чувство дома, когда я встречаюсь с мамой. Наверное, это не совсем про страну. Это люди, которые дают мне чувство спокойствия, безопасности, чувство такой любви, за которую тебе не нужно постоянно бороться и что-то доказывать. И такие люди по чуть-чуть появляются и здесь, и в Нью-Йорке. Я не чувствую себя здесь совсем инородным элементом.
Хотя вот Аркаша, мой бывший молодой человек, чувствует это чувство дома в Нью-Йорке, сильнее, чем в Москве. Но, видимо, я тяжелее, медленнее схожусь и с людьми, и с местами. Мне нужно больше времени, чтобы открыться кому-то и чему-то.
Я до сих пор чувствую себя как дома в книжных магазинах. Как с детства я чувствовал себя комфортно и тепло в окружении книжного магазина, так и сейчас, где бы я ни был, я всегда чувствую себя очень уютно, тепло, в безопасности. То же самое в кинотеатре. В кинотеатре я всегда чувствую себя на своём месте.
Что ты понял о себе или окружающем мире, проживая сейчас опыт вынужденной миграции? Случились ли какие-то инсайты?
Гигантских инсайтов я тебе не расскажу. Я, наверное, ещё больше, чем раньше, убедился в том, что люди везде разные. И зачастую не существует такой вещи, как проблема конкретной страны. Больше проблем, которые мы связываем с разными странами, — это проблемы человечества в целом. Человеческих комплексов, неуверенности в себе, зависти, борьбы за власть, похоти и так далее.
Невозможно уехать в какое-то место и полностью оказаться в райском благополучии. Везде есть свои придурки. Везде есть люди, с которыми ты не согласен категорически, которые готовы даже на насилие, чтобы доказать свою точку зрения. Невозможно найти место, где было бы удивительно прекрасно безо всяких минусов. Мне кажется, нет борьбы и всё комфортно только у людей, которые очень склонны к конформизму. У людей, которые очень склонны к такой внутренней эмиграции, когда ты просто закрываешь глаза на всё плохое, что происходит вокруг тебя, пока это не касается лично тебя. Но, если обратиться к специалистам-психологам, мы узнаем, что люди, закрывающие на всё глаза, всё равно не могут до конца избежать негативных последствий. И они не настолько отрешены от внешнего мира, как думают, и как им хотелось бы. И это вылезает в разных психосоматических заболеваниях.
Как реагируешь на критику? Бывали ли у тебя моменты, когда критика меняла твои взгляды или подходы?
Я не затыкаю уши на критику. У меня процесс признания своих ошибок бывает занимает какое-то время. Я рад, что по крайней мере процесс переосмысления того, что я говорю и что я делаю, во мне происходит. Очевидно, что сейчас я какие-то вещи, написанные двадцать или даже десять лет назад, написал бы по-другому.
Пусть у меня могут уйти даже годы на то, чтобы принять позицию критикующего, такое тоже случается. Бывает, что я больше десяти лет мысленно возвращаюсь к критике.
Какую свою ошибку ты считаешь самой продуктивной для себя? Которая, возможно, чему-то научила или озарение спровоцировала?
Сложно выбрать. Столько из них меня научили. Мне кажется, это прекрасно, когда ты можешь учиться на своих ошибках.
Возвращаясь к моей книге «Нормальный мальчик», там очень много посвящено личной жизни. Описываются истории моих романтических связей с людьми, с которыми я сейчас бы на пушечный выстрел не стал бы никаких знакомств водить. Но вот такое было по неопытности. Я не осуждаю себя за то, что это было, всему своё время.
Но это определённо меня многому научило. Например, наши романтические ошибки учат нас тому, что ты начинаешь, увидев подобные паттерны много раз, замечать так называемые «красные флаги», делать выводы, быть осторожнее. Не только в романтической жизни, но и в карьере, и в других областях. Ты понимаешь, что не исправишь этого человека, ты это уже проходил, и, скорее всего, от этого начальника тебе нужно держаться подальше или попросту бежать. То есть это довольно классное время, когда у тебя есть уже какой-то опыт, потому что он тебя спасает от множества травматичных новых опытов.
Какая твоя главная опора в периоды кризиса или в сложные жизненные отрезки? Что-то, на что можно опереться и почувствовать почву под ногами?
Люди, конечно. Меня очень поддерживают и люди в социальных сетях, и всякие мои читатели книг, которые пишут хорошие вещи. Дают тебе понять, что ты не зря проходишь через какие-то сложности, это даёт тебе осмысленность. Ну и в первую очередь, конечно, это твоя семья. Я имею в виду здесь не столько кровную семью, сколько обретённую по моему выбору.
Это люди, которые тебя любят, которые тебе важны, которые тебя ценят. Которые готовы провести с тобой время, выслушать. Которые готовы всегда сказать тебе, что ты безумно талантливый, что ты невероятный. Что они рядом с тобой и будут рядом с тобой. Это, конечно, всегда очень помогает. Плюс антидепрессанты. Разумеется, антидепрессанты — это очень важно, но разумеется, только тогда, когда в них есть необходимость, подтверждённая врачом.
Какой лучший совет ты получал в эмиграции?
Были, конечно, хорошие советы, но вообще скажу честно: я не люблю советы. Я тот человек, который, если что-то беспокоит, скорее нагуглит. Я не люблю советы и не люблю людей, которые любят давать советы. Я гораздо больше люблю людей, которые любят давать деньги.
Я всегда говорю: если у вас есть вдруг пожелание, какой-то внутренний порыв дать мне совет, которого я у вас не спрашивал, сдержите. И вместо этого отправьте мне 100 долларов, например, на PayPal. И я буду ценить это гораздо больше. Я действительно очень ценю и благодарен всем, кто помогал мне физически, материально в этот переезд. Людей, которые помогали деньгами, помогали отвезти куда-то, помогали с жильём, с поиском работы. Вот это всё я помню очень хорошо. А вот людей, которые мне дали какой-то восхитительный совет, нет.
Конечно, были люди, которые давали мне классные советы. Например, у меня есть очень хорошая подруга — Кира. Она трансгендерная женщина. Она проходила всю историю с мексиканской границей буквально за месяц до нас. Из-за этого она уже знала много очень вещей. Она проходила в точности наш путь, но перед нами. Только для неё путь этот был более сложный: её держали порядка двух недель в какой-то душной подземной камере. Она нам давала множество полезных советов по всему маршруту. Она без преувеличений была нашей путеводной звездой, которая научилась на своём опыте и поделилась им. И это сделало наш путь гораздо проще. Мы знали, теперь вот здесь лучше поступить так. И когда мы уже оказались в Америке, она давала советы, как лучше получить банковскую карту, где раздобыть то и сё.
Что бы ты хотел сказать или, возможно, пожелать людям, которые прочитают этот материал?
Силы духа, терпения. Крепкого физического, ментального здоровья. Смерти Путина. Ну и, в принципе, чтобы добрые силы всё-таки хоть по чуть-чуть, но одолевали силы зла. Потому что история учит нас тому, что всё равно прогресс происходит. Пусть это два шага вперёд, один назад, всё равно на длинной дистанции прогресс есть. Сейчас всё равно мир стремится в сторону большей цивилизованности. Поэтому, желаю и вам меньше насилия и больше разговорного разрешения конфликтов.
Записал Лео Велес,
автор телеграм-канала Коробка 37
