1 марта 1936 года в бывшей Мариинской больнице Ленинграда от осложнений гриппа скончался мужчина шестидесяти трёх лет. До последних минут с ним рядом был его друг, а может быть — сын (фамильного сходства между ними не было, но разница в возрасте позволяла строить такую догадку).
И мало кто из окружающих знал, что из жизни ушёл один из блистательных творцов Серебряного Века — Михаил Кузмин. Первый в русской литературе автор, заговоривший об однополой мужской любви. Ко дню рождения этого выдающегося творца наша внештатная авторка Яра решила подготовить статью о нём.
Блистательный творец и талантливый мистификатор
Говоря о Кузмине, сложно указать что-то одно. Он был музыкантом и композитором, поэтом и прозаиком, драматургом и эссеистом, литературным и театральным критиком, переводчиком с нескольких языков. А ещё он был талантливым мистификатором, умело выстраивавшим свою репутацию. Так, например, совершенно точно установлена дата его рождения — 6 октября 1872 года, но очень часто он утверждал, что родился в ‘73-м, ‘74-м и даже ‘75-м.
О его детстве мы знаем по преимуществу из его воспоминаний, которые он оформил в виде вставки в свой знаменитый дневник, названной “Histoire édifiante de mes commencements” (“Поучительная история моих начинаний”) и охватывающей период до осени 1905 года.
Михаил Кузмин родился в небогатой дворянской семье в г. Ярославле. Когда мальчику было полтора года — семья переехала в Саратов.
Себя Михаил описывает как спокойного, тихого ребёнка: любил музыку, дружил исключительно с девочками, забавам предпочитал кукол, театр и чтение, к мальчикам испытывал “род обожания”, перетекший в гимназические годы в череду влюблённостей.
В 1884 году Кузмин с родителями переехал в родной город матери — Петербург, где отец его вскоре умер.
В пятом классе петербургской гимназии Михаил познакомился и с Георгием (Юшей) Чичериным (будущим наркомом иностранных дел СССР), дружба с которым оказала громадное влияние на формирование личности Кузмина. Происходивший из обеспеченной семьи и широко образованный Юша практически взял под опеку своего друга, развивал и поддерживал его. Не имея способностей к творчеству, он восхищался талантами Кузмина.
Существовала ещё одна причина дружбы между мальчиками: они оба были гомосексуалами и могли откровенно, насколько это возможно, беседовать о своём влечении (но нет никаких оснований предполагать, что между ними когда-либо была связь). В гимназии Михаил влюблялся в своих одноклассников (за что его дразнили) и в ребят постарше, один из которых стал его первым партнёром.
В своих воспоминаниях Кузмин описывает череду внутренних кризисов, во время которых он думал то о самоубийстве, то о монастыре. И связаны они были не столько с принятием своей гомосексуальности, сколько с ощущением внутренней пустоты, которую до поры не могли заполнить ни музыка, ни книги, ни вера.
Изначально о литературе Кузмин не помышлял (хотя первые, не дошедшие до нас, рассказы “под Гофмана” были написаны им ещё в детстве) — он много учился музыке, сочинял её и после гимназии поступил в консерваторию, где обучался у Римского-Корсакова. В двадцать лет он встретил человека, “которого очень полюбил и связь с которым обещала быть прочной” — офицера конного полка, который остался в воспоминаниях под именем “князя Жоржа”. К этому же времени относится попытка самоубийства (испугался, был спасён) и семейный coming aut.
“Я во всём признался матери, она стала нежной и откровенной. Мы подолгу беседовали ночью или вечером за пикетом”
Летом Кузмин с “князем Жоржем” совершили путешествие в Египет. К сожалению, возлюбленный Михаила вскоре скончался “от болезни сердца”.
В состоянии дисфории Кузмин бросил консерваторию и совершил ещё одно путешествие, которое нашло отражение во многих его будущих произведениях — в Италию. Примерно в это же время он принял свою гомосексуальность как совершенно нормальное и естественное для него состояние.
Вернувшись в Россию он увлёкся старообрядчеством, завёл знакомства в среде торговцев древностями, ездил по скитам. Новых отношений он не искал, а обходился посещениями бань, где гомосексуальным мужчинам оказывали интимные услуги за деньги.
В начале XX века Кузмин сблизился с семейством Верховских, в доме которых исполнял свою музыку, и через них познакомился с членами объединения “Мир искусства”, которые надолго стали кругом его общения (особенно музыкант Вальтер Нувель (Валечка), ставший его близким другом и художник Константин Сомов, с которым была непродолжительная связь). Тогда же состоялась первая публикация стихов Кузмина в “Зелёном сборнике”, которая привлекла к нему внимания Валерия Брюсова, которого можно назвать “крёстным отцом писателя Кузмина”.
Года 1904 и 1905 стали поворотными в судьбе Михаила. В декабре 1904 умерла его мама, самый близкий ему человек. Кузмин пытался жить “самостоятельно”, но не преуспел — помешала присущая ему непрактичность. В результате через полгода он переехал к сестре, в семействе которой прожил несколько лет и где близко подружился со своим племянником, молодым писателем Сергеем Ауслендером.
Весной он вступил в достаточно продолжительные отношения с Григорием Муравьёвым (предположительно, банщиком). К сожалению, этот роман (как и несколько последующих) не мог дать Кузмину того, в чём он испытывал потребность — духовного единения: Гриша был малообразован и едва ли мог разделить все метания души Кузмина. Но эта влюблённость, вероятно, стала толчком к творчеству: летом 1905 года Кузмин написал свои первые значительные произведения — цикл стихов “Александрийские песни”, вдохновением для которого послужило путешествие более чем десятилетней давности в Египет, и философскую повесть “Крылья”, написанную в духе платоновских диалогов. И то и другое он охотно читал в кругу своих друзей.
“Крылья” вышли в 1906 году, заняв собой целый (11-й) номер журнала “Весы” — и произвели такой скандал, по сравнению с которым современная шумиха вокруг “ЛВПГ” — просто цветочки. В центре сюжета — гимназист Ваня Смуров, который обнаруживает в себе влечение к другу дома — загадочному полу-англичанину Лариону Штрупу.
В книге не было ни одного поцелуя, но в литературных кругах её практически сразу объявили порнографией, а самого Кузмина — последователем де Сада.
Дело в том, что до Кузмина никто не решался писать на русском языке о чувствах мужчин к мужчинам. Другим триггером стала поднятая там же тема сексуальных услуг: в повести фигурирует банщик Фёдор, и указывается на то, какие услуги он оказывал. Тема проституции (любой!) была табуирована в русской литературе — до выхода знаменитого романа Куприна “Яма” (о публичных домах в Российской империи) оставались ещё годы. Масла в огонь добавили “Александрийские песни” — цикл, написанный свободным стихом (Кузмин был первым и весьма умелым мастером верлибра), где лирический герой нескольких стихотворений говорит о любви к мужчине.
Обложка первого издания “Крыльев”, выполненная Н. Феофилактовым
С одной стороны Кузмин буквально “проснулся знаменитым” — гомосексуальные мужчины писали ему письма, звали в гости и приходили сами, предлагая — кто близость, кто сюжеты для новых произведений.
С другой — критики его ругали, на него рисовали карикатуры, а Зинаида Гиппиус прямо требовала от издателей не ставить её произведения в одних номерах с творчеством “этого педераста”. Мать Юши Чичерина, которая ранее охотно принимала у себя Михаила, с опасением писала сыну, что не готова приглашать Кузмина на дачу, так как опасалась, что тот будет развращать деревенских мальчиков (чего за ним не водилось!).
Со славой поменялся и круг общения Кузмина. Вместо плутоватых торговцев древностями и банщиков он начал общаться с известными писателями и художниками того времени: в частности он стал завсегдатаем на знаменитой “башне” у Вячеслава Иванова и его жены писательницы Лидии Зиновьевой-Аннибал.
Он участвовал в еженедельных собраниях под названием “вечера Гафиза” вместе с Ауслендером и своими друзьями-мирискуссниками. Это были особого рода встречи, для которых все переодевались в сложные наряды, созданные Сомовым, усаживались на ковры, пили вино, беседовали и целовались, обращаясь друг к другу по вымышленным именам (так, Сомов был Аладином, Нувель — Ренуво, Зиновьева-Аннибал — Диотимой, Кузмин — Антиноем, красавчик Аусленгер — Ганимедом)…
Ещё одним известным (правда, в более узких кругах) произведением Кузмина стал начатый в августе 1905 года личный дневник писателя. С некоторыми перерывами Михаил вёл его до конца жизни и отрывки из него читал своим друзьям. Там он рассказывал и о своих связях, о походах в “тёплые края” (так на арго гомосексуалов назывались бани), о встречах. Влюблённости до известной степени заполняли пустоту в душе Кузмина и давали ему вдохновение. С их отсутствием у поэта пропадала всякая энергия и он начинал жаловаться на скуку.
Зато будучи влюблённым он расцветал. Так, цикл стихов “Любовь этого лета” вошедший в сборник “Сети” открывается посвящением Павлику Маслову — и прекрасными стихами, увековечившими этого молодого человека (“тапетку”, т.е. пассивного гомосексуала, подцепленного Кузминым в Таврическом Саду, которого он одно время делил с Сомовым и Нувелем).
В поэзии того времени царил символизм, но Кузмин легко и изящно давал отнюдь не символичные, а простые и бытовые детали “Шабли во льду, поджаренную булку” и вполне земные черты своего возлюбленного. Это было ново, это было смело — и это было прекрасно! В сборниках Кузмина множество ярких, чувственных стихов (“Мне не спится, дух томится,” или “Девять родинок прелестных”), но было бы необъективно уверять, что его поэзия сводится только к этому. Это был глубокий творец, который по таланту был равен Блоку, Гумилёву и другим. За свою жизнь Кузмин написал четыре книги рассказов, 11 сборников стихов, несколько романов, множество пьес для чтения и для постановки в разных театрах, количество его эссе и статей трудно подсчитать.
Не бросал он и прежнее занятие. “У меня не музыка, а музычка, но в ней есть яд!” — признавался он композитору Александру Глазунову. Так, Кузмин написал музыку к постановке блоковского “Балаганчика”, осуществлённой Мейерхольдом. А Надежда Теффи вспоминает его как автора-исполнителя манерных песенок-”бержереток”, самой популярной из которых была “Дитя и роза”.
Свою провокационную славу он упрочивал внешним видом. До 1906 года Кузмин ходил в нарочито русской одежде — рубахах из алого шёлка, поддёвках, сапогах, позже — стал одеваться по последней европейской моде. При этом активно пользовался духами и декоративной косметикой (подводил чёрным карандашом глаза, красной помадой — губы, румянился, на лицо клеил фигурные мушки из тафты) — в каком-то смысле став законодателем мод среди поэтов. Даже совершенно гетеросексуальный Николай Гумилёв признавался, что не избежал этого влияния!
Современники писали, что он производил ошарашивающее впечатление. Самый известный его портрет — безусловно кисти К. Сомова.
Портрет Михаила Алексеевича Кузмина (автор К. Сомов)
Если верить искусствоведу Артуру Чеху, то красный галстух Кузмина на этом портрете — деталь, по которой гомосексуалы узнавали друг друга в дореволюционной России. Существует множество фотографий Кузмина, но ещё примечательнее словесные описания.
Самое негативное было дано Иваном Буниным (не стану приводить эту мерзость, если хотите — гуглите сами!), самое милое — Иоганнесом фон Гюнтером, немецким писателем и другом. Кузмина описывали как невысокого мужчину изящного телосложения, со смуглой кожей, крупной греческой головой и невероятными, прекрасными, “византийскими” выпуклыми золотисто-карими глазами. Мне кажется, с такой внешностью никакие опознавательные детали гардероба Кузмину были не нужны.
Фотография Михаила Алексеевича Кузмина
Говоря о его романах, чаще всего вспоминают три: в октябре 1906 года Михаил влюбился в московского художника Сергея Судейкина. Тот то бросался в объятия и признавался в любви, то исчезал и не подавал о себе вестей, а потом внезапно сообщил письмом, что женится на танцовщице Ольге Глебовой. Свои чувства Кузмин выплеснул в стихотворном цикле “Прерванная повесть” и прозаическом “Картонном домике”, где под узнаваемыми фамилиями вывел не только себя и своего возлюбленного, но и всё своё окружение (и нет, за это его не побили, хотя некоторые были недовольны). Впрочем, с самим Судейкиным и его женой впоследствии Кузмин не только приятельствовал, но даже соседствовал (снимал у них комнаты).
В 1910 году у Кузмина завязался роман с гусаром Всеволодом Князевым (которого Гумилёв признавал самым прекрасным мужчиной). Отношения были непростыми — Князев был бисексуален и Кузмин постоянно подозревал его в неверности. У Князева был поэтический дар и Кузмин активно помогал ему печататься. Он мечтал, чтобы мужчина рядом с ним был не просто любовником — единомышлеником, с которым интересно и говорить и творить. Отношения их продлились до сентября 1912 года. Летом же Всеволод влюбился… в танцовщицу Ольгу Глебову, жену Судейкина. С глубочайшим отвращением Кузмин даже спустя много лет вспоминал в дневниках, что Ольга имела наглость использовать пустующую комнату Михаила для своих интимных свиданий с Князевым. В сентябре мужчины расстались.
В феврале 1913 года при не зафиксированных дневником обстоятельствах сорокалетний Кузмин встретил семнадцатилетнего провинциального актёра Йозефа Юркунаса. Высокий, стройный, “грамотный” (то есть имеющий гомосексуальные наклонности) с очаровательным мальчишеским лицом — у влюбчивого сердца Кузмина не было ни единого шанса остаться равнодушным. Мужчины начали встречаться.
В возобновившихся дневниковых записях “Юр.” упоминается ежедневно и все они полны восторга: Кузмин любит. Кузмин любим! Взаимно и счастливо — а всё остальное не так уж и важно.
Юр. простоват, а может даже и глуповат: ничего, Михаил охотно подтянет его до своего уровня! Даже весть о самоубийстве в Риге Всеволода Князева проскакивает мимолётом, словно не задевая. Но едва ли это было так — образ погибшего Князева являлся Кузмину позже в видениях, и “гусарский мальчик с простреленным виском” появится в поэтическом цикле “Форель разбивает лёд”. Но сейчас Кузмин оглушительно счастлив. Он зовёт нового возлюбленного Юрочкой, милым, нежным, сыночком, кроличком. Узнав, что юноша “баловался литературой” вдохновляет его на творчество, которому даёт самую высокую оценку. Под псевдонимом “Юрий Юркун” партнёр Кузмина войдёт в литературу.
В 1914 году мужчины написали (и посвятили друг другу) свои романы: “Плавающие-путешествующие” (Кузмин) и “Шведские перчатки” (Юркун). Не берясь рассуждать об их художественных достоинствах и недостатках, я хочу отметить одну важную вещь: в обоих с разных позиций дан образ идеальных отношений и он совпадает до мелочей: заботливый и всепрощающий старший партнёр, который опекает и воспитывает младшего, порывистого, неверного, совершающего ошибки. Отношения почти родственные. В “Плавающих-путешествующих” оба героя даже носят одну фамилию. Этим, я полагаю, Кузмин хотел ещё сильнее подчеркнуть свой идеал — именно семейную, высокую, чистую связь между мужчинами (противопоставив её кратковременным гетеросексуальным связям младшего).
Юрий Юркун
В жизни такой идеал, увы, оказался недостижим. Против простоватого провинциального юноши ополчился тогдашний круг общения Кузмина. В тот год Михаил квартировал у успешной беллетристки Евдокии Нагородской, которая им восхищалась и всячески опекала. Юркун казался ей помехой на творческом пути Кузмина и она не жалела усилий, чтобы развести Михаила и Юру. Но её старания потерпели крах. В 1915 году мужчины поселились вместе с мамой Юркуна в одной квартире по адресу Спасская 17 — и там прошла их дальнейшая жизнь.
“Не порчу ли я ему жизнь?” — частый мотив размышлений в дневниках Кузмина. Сделать из молодого человека выдающегося литератора не удалось, хотя Юркун до конца своих дней не прекращал писать. Критика безжалостно разносила его прозу.
Кроме того, Юрочка был бисексуалом и ему нравились женщины. Кузмин часто размышлял о том, не подошла ли бы тому больше обычная судьба — жениться, найти нормальную работу, служить. Но отказаться от самой сильной любви своей жизни он не смог (вероятно, и Юркун не хотел расставания).
Ещё острее на их союзе сказывались финансовые проблемы. Кузмин всегда нуждался, он попросту не умел обращаться с деньгами! Имея их — тратил бездумно, потом мучительно метался, пытаясь достать, влезал в долги. Но если раньше денег не хватало на то, чтобы жить независимо, покупать наряды, галстуки, духи, водить по ресторанам своих возлюбленных, то с Юркуном их стало не хватать на самые необходимые вещи — на повседневную одежду, обувь, еду, более-менее сносную семейную жизнь.
Казалось — само течение истории против них! В 1914-м началась Первая Мировая война, что не замедлило сказаться на жизни. Цены выросли. Юркуну стала грозить мобилизация, чего Кузмин очень боялся. Он писал какие-то военно-патриотические рассказы, бесконечные театральные и литературные рецензии, но гонораров постоянно не хватало. Приходилось то закладывать вещи, то продавать книги. Революция поначалу даже обрадовала Кузмина перспективой прекращения войны — но ему очень быстро пришлось разочароваться в ней и в дальнейшем он лишь ужасался происходящему.
В 1918 году Юркун был арестован. Его друг Леонид Каннегисер застрелил председателя петрогрдской ЧК Урицкого. Были арестованы все, чьи имена были в записной книжке Леонида. Для Кузмина это был тяжелейший удар. Два с половиной месяца он не находил себе места — то искал деньги для передач, то бросался к знакомым, ища помощи (одной из таких знакомых была Лиля Брик, чей муж был связан с ЧК). Вечерами, занося в дневник события дня, Кузмин срывался в отчаяние: “Если его убьют, я покончу с собой”. Юру тогда освободили. Но их испытания не кончились — теперь Юркуну грозила мобилизация в ряды советской армии, он был вынужден прятаться. Начались страшные голодные послереволюционные годы — Кузмин не хотел, да и не умел подстраиваться под строй, который был ему противен, а таким, каким он был — советскому государству он не было особо нужен. Нищета, голод, холод, болезни — были постоянными спутниками этих дней.
“Уж впухнувшие пальцы треснули и развалились башмаки” пишет он в одном из самых пронзительных своих стихотворений. Литературная подёнщина не приносила достаточно денег. В дневниках того времени часто встречается слово “ленюсь”, но Кузмин писал в то время очень много… В основном, к сожалению, для заработка. На творчество не хватало сил и времени.
Тяжёлым испытанием стал для Кузмина 1921 год. Прямо в новогоднюю ночь у него увели его драгоценного Юрочку. Вернее — Юрочка ушёл сам и увёл за собою Ольгу Гилдебрандт-Арбенину, красавицу-актрису, за внимание которой спорили в то время Николай Гумилёв и Осип Мандельштам. Но “неверность” партнёра уже не пугала Михаила так, как перспектива остаться одному. И он смирился — все последующие годы он делил Юркуна с Олей. Ситуация не сказать, чтобы редкая в этих кругах: самый известный “брак втроём” был, конечно, у Лили Брик с мужем Осипом и поэтом Владимиров Маяковским. “Третьим” у четы Мережсковских был Дмитрий Философов, а Иван Бунин делил своё внимание между женой Верой и любовницей Галиной Кузнецовой…
Кузмин относился к Юрочкиной пассии снисходительно, но не без нежности: “жалко их, бродяжек”. На тот же 1921-й год пришлись три смерти знакомых Кузмина — был расстрелян Николай Гумилёв, умер Александр Блок и покончила с собой Анастасия Чеботаревская, жена Фёдора Сологуба. Круг знакомых Кузмина стремительно редел — очень многие уезжали, других высылали.
Мог ли уехать за границу сам Кузмин? Он даже не рассматривал этот вопрос: не из любви к родине, а просто подобные порывы были совершенно не свойственны ему. Да и просто — не было сил: вся его энергия уходила на добывание денег для семьи. Хотя, наверное, если бы какой-то пророк сказал ему, что уехав (со всей семьёй, разумеется: Юркуном, его мамой и Ольгой) — он спасёт своему Юрочке жизнь, он без сомнения решился бы.
В двадцатые годы и его и Юркуна постепенно переставали печатать — как писателей. Юркун пытался реализоваться как художник в составе группы “Тринадцать”. Новый строй требовал нового искусства — и вот уже пошли нападки на Кузмина — театрального обозревателя. Зарабатывать становилось всё сложнее. Но у Михаила оставался последний путь — переводы. Он свободно владел несколькими языками, многие книги читал книг в подлиннике (например, одним из впечатливших его в двадцатые годы романов стал “Ангел Западного окна” Густава Майринка, изданный на немецком). Кузмин переводил с французского, английского, итальянского, а также с латыни. Известны его переводы пьес и сонетов Шекспира (эквиритмические, то есть с сохранением оригинального ритма), сонетов Петрарки, повести “Фьяметта” Дж. Бокаччо и многого другого. Его перевод “Метаморфоз” Апулея стал классическим.
До творчества ли, когда дорогой Юрочка обтрепался, когда не хватает на самое необходимое — чай, папиросы, еду? “Опять писал стихи. Мне просто стыдно” — пронзительная запись в дневнике 1922 года. Но стихи продолжали рождаться несмотря ни на что.
От прежнего круга общения почти никого не осталось — прежние друзья разъехались или “отошли”, т.е. отстранились, а кто-то умер. Кузмин собрал вокруг себя новый круг — молодых писателей и просто неравнодушных к литературе молодых людей. Так, среди его друзей появились Анна Радлова, Бенедикт Лифшиц, Константин Вагинов, Лев Раков. Вечерами к нему на чай заходили поговорить, прикоснуться к ушедшей эпохе. Кузмин — гостеприимный хозяин, сам разливал чай. Эти беседы давали ему возможность следить за новыми веяниями в искусстве.
Последней яркой вехой творческого пути Кузмина стал 1928 год, когда им был создан и выпущен отдельной книгой цикл “Форель разбивает лёд”. Образы для этого цикла появились отчасти из воспоминаний, отчасти из вышеупомянутого романа Майринка. Тогда же состоялся последний публичный вечер Кузмина в Ленинграде. О нём не должен был знать никто кроме сотрудников и студентов Института Истории Искусств — руководство справедливо полагало, что чествовать поэта могут прийти “нежелательные элементы” — т.е. представители ленинградской интеллигенции и гомосексуалы. Поэтому в зал приказано было пускать строго по билетам. Однако о вечере всё же стало известно, и зал был набит битком: люди сидели в проходах и стояли у стен. На сцену вышел сильно постаревший человек в оборванной дореволюционной одежде, не веривший, что его ещё помнят, знают, любят — но каждое его стихотворение встречали восторгом. Билетёры просто не справлялись с такой толпой, в результате в зал проникли все те, кого руководство так не хотело видеть. “Чаще всего среднего или пожилого возраста, они начали протискиваться к сцене; в руках у многих были букетики цветов. Когда Кузмин кончил читать, они ринулись к сцене и стали бросать туда эти букетики.” Это был триумф.
В последние годы Кузмин болел, почти не выходил на улицу. В начале 1936 года он попал в больницу, там подхватил грипп, перешедший в воспаление лёгких. Перед самой смертью долго беседовал с навестившим его Юрочкой. Есть две версии обстоятельств его кончины — мне ближе та, по которой Юркун был с ним до конца.
Позже в письме друзьям Юрий писал: “Михаил Алексеевич умер исключительно гармонически всему своему существу: легко, изящно, весело, почти празднично… Никакого страдания, даже в агонии, которая продолжалась минут двадцать… По-детски чисто, просто и легко, свято он перешёл в другую жизнь, здесь тело его потухло, как лампочка, из которой разом выключили через штепсель всю энергию”.
Похоронили Кузмина на Волковом кладбище.
Юрий Юркун пережил своего возлюбленного всего на два с половиной года — весной 1928 года он был арестован по “писательскому делу”, осенью приговорён и расстрелян. Ольга Гилдебрандт-Арбенина пыталась спасти рукописи и дневники Кузмина и Юркуна, но большая часть пропала в НКВД или сгорела в блокадном Ленинграде. Поэтому мы практически ничего не знаем о том, что писал и думал Кузмин в последние годы своей жизни. Он не был “отменён” как, например, Гумилёв — отдельные стихи его время от времени печатались в сборниках, посвящённых Серебряному Веку, но полноценных публикаций на родине не было 60 лет.
Только в конце восьмидесятых вышел первый, весьма придирчиво отобранный сборник его стихов и прозы. За рубежом его творчество изучали, его книги издавали — но интерес к Кузмину в России вернулся только в девяностые. А публикация некоторых его дневников (которые Михаил заблаговременно продал в Гослитмузей) позволила пересмотреть место этого поэта в литературном пространстве того времени.
В 1988 году режиссёр Борис Юхананов экранизировал повесть Кузмина “Крылья” как одну из глав своего грандиозного видеоромана “Сумасшедший принц”. Работа над окончательным монтажом так и не была завершена, хотя есть информация о том, что фильм распространялся на видеокассетах.
В десятых годах в Гоголь-центре шёл спектакль Владислава Наставшева “Кузмин. Форель разбивает лёд”. Роль Кузмина и песни на его стихи исполнил российский актёр американского происхождения, открытый гей Один Байрон. Запись спектакля доступна по ссылке: https://t.me/inner_emigrant/1068
Даже сейчас, когда за позитивное изображение гомосексуалов в книгах можно отхватить громадный штраф, продолжают выходить книги и лекции о Кузмине. И это даёт надежду, что и эти страшные времена для нашей страны закончатся.
Запись голоса Михаила Кузмина, сделанная в 1920-м году (читает свои стихи):
В статье использованы следующие источники:
Н.А. Богомолов, Дж.Э.Малмстад “Михаил Кузмин: искусство, жизнь, эпоха” Москва, НЛО 1996.
М.Кузмин “Дневник 1905-1907” С-Петербург, Изд-во Ивана Лимбаха, 2000
М.Кузмин “Дневник 1908-1915” С-Петербург, Изд-во Ивана Лимбаха, 2009
М.Кузмин “Дневник 1917-1924 (в двух томах)” С-Петербург, Изд-во Ивана Лимбаха, 2025
М.Кузмин “Собрание сочинений в шести томах” Москва, Книговек, 2017
Авторка: Яра
