В 16 лет Яков сказал маме, что он гей, и уже через несколько часов оказался на улице. Потом был распределительный центр с решётками на окнах, приют с жёсткими историями, драки на Чистых прудах, дрэг-выступления и внезапное решение уйти в монастырь «просто чтобы перестать чувствовать боль».
Потом Яков нашёл себя в индустрии красоты. Казалось, жизнь наконец налаживается. Но именно тогда случился рейд ФСБ, изменивший всё. Мы поговорили с Яковом о том, как гомофобия в семье превращает «идеального сына» в «испорченного», зачем квир-человек может поехать в монастырь и почему в какой-то момент эмиграция становится единственным выходом.
Из «идеального сына» в «испорченного» — детство, юность и жизнь в приюте
Я родился в Москве, в семье, где мама одна растила нас троих. Отца в нашей жизни и воспитании не было вовсе. Я был первым ребенком, мама родила меня довольно поздно — в тридцать девять лет, когда артистки обычно выходят на пенсию. Она действительно была артисткой — выступала на сцене и гастролировала по городам и странам, оставаясь всю жизнь человеком творческим и эмоциональным. Позже у меня появились младшая сестра и брат.
Мама очень старалась дать нам всё возможное. Сестра занималась вокалом и ходила в музыкальную школу, брат играл на скрипке и посещал занятия по актёрскому мастерству. С детства мама водила меня на многочисленные кружки — шахматы, лепку из глины, плавание в олимпийском бассейне, вокал, кларнет, танцы. Я участвовал в конкурсах и постоянно учился чему-то новому. Наверное, мама видела во мне «идеального сына» и гордилась моими успехами.
С самого раннего детства я занимался творчеством — рисовал, лепил, придумывал образы. Искусство стало естественной частью моей жизни и способом чувствовать себя живым и настоящим. Я одновременно учился сразу в трёх художественных школах.
Когда мне исполнилось шестнадцать, я признался маме, что я гей. После этого она выгнала меня из дома. Так я оказался на улице…
Мне казалось, что первым человеком, кому я смогу довериться, должна стать моя мама. Я думал, что она меня поймёт: всё-таки она была артисткой с большим стажем — 20 с чем-то лет, и у неё, насколько я знал, были знакомые геи. Всё-таки в творческой среде это не редкость, поэтому я ожидал, что она отнесётся с пониманием.
Но когда я ей признался, она сразу изменилась в лице. В её глазах появилась такая ярость, будто она мигом потеряла своего сына — того, кого воспитывала и в кого вкладывала всю себя. Она начала кричать, оскорблять, называть меня “пидорасом”, говорить, что я “испортился”, что “кто-то меня развратил”.
Когда она снова пошла на меня с криками, я выбежал из квартиры в одной куртке, с телефоном в руках. Ничего другого я не взял — просто хотел как можно быстрее уйти из дома.
Так начались мои пять дней на улице. Первое время я просто бродил без цели — от станции к станции, от парка к парку, не зная, куда идти. Иногда ночевал у знакомого, но чаще — в подъездах или в метро. Я практически не ел, пил только воду — просто чтобы хоть как-то заглушить чувство голода. Было холодно, страшно и непривычно, ведь у меня всегда было всё необходимое.
Этот резкий контраст — между вчерашним теплым домом и сегодняшней уличной пустотой — стал для меня настоящим шоком.
На пятый день я понял, что больше так не могу. Сил не было вообще — ни моральных, ни физических. Тогда я пошёл в отделение полиции Басманного района. Там я сказал, что мне 16 лет, что я остался без жилья и прошу помощи. Меня не сразу направили в приют, сначала в распределительное учреждение — место, куда помещали подростков перед тем, как определить их в приют.
Там мы проходили медицинские обследования и сдавали анализы. Помещение напоминало закрытую зону: в каждой комнате было по четыре кровати, окна с решётками, а двери всё время были закрыты на ключ. Выйти можно было только в туалет или в общую зону на два часа в день — там разрешали смотреть телевизор, играть в шахматы и другие настольные игры.
Самым странным для меня было то, что перед сном всех заставляли полностью снимать одежду, спать разрешалось только в трусах. Объясняли это тем, что за неделю до моего поступления один парень повесился на своих штанах — после этого в учреждении установили правило, что спать нужно без одежды.
В самом приюте было тяжело: действовали строгие правила, нельзя было выходить за территорию, я жил в изоляции. По понятным причинам я был вынужден скрывать свою гендерную идентичность и сексуальность.
Вместе с тем я узнавал истории других детей — и каждая из них несла в себе тяжёлые следы насилия и равнодушия взрослых. Одна история особенно глубоко врезалась в мою память: о четырёхлетнем мальчике, которого родная мать отдавала взрослым мужчинам для сексуального удовлетворения…
Тогда я осознал, что травмы бывают разными, и что, как бы тяжело ни было мне самому, существуют страдания, которые невозможно сравнить ни с чем. Этот период жизни в приюте стал для меня временем глубокого одиночества и внутренней боли. И уже только когда мне исполнилось восемнадцать, меня выпустили из приюта.
«Господь меня призвал» — от дрэг-выступлений до жизни в монастыре
Вообще я родился и вырос в районе Чистых прудов, и всю осознанную и неосознанную часть жизни провёл именно там. Это место, где всегда пересекались самые разные люди — от артистов и студентов до агрессивных группировок. На соседнем Китай-городе часто собирались гомофобы, околофутбольщики и скинхеды, которые устраивали вылазки и нападения на тех, кто выделялся внешне или казался им «другим».
Я тогда ещё только начинал понимать свою квирность: мог нанести блёстки на лицо, но не красился и не выглядел вызывающе. Однако из-за моей манеры поведения и неуверенности — во мне, видимо, видели лёгкую жертву.
На меня часто нападали прямо на улицах, в метро могли плюнуть в лицо, оскорбить или избить. Эти нападения были систематическими, и всё происходило именно в тех районах, где я вырос и жил с детства.
После приюта мне было трудно начать самостоятельную жизнь. Я не знал, как жить один, как зарабатывать, и что вообще делать. Сначала жил у знакомого, а потом оказался в компании людей, среди которых вроде бы чувствовал принятие, но со временем понял — это была деструктивная среда.
Пробовал разные занятия — осваивал перманентный макияж, подрабатывал стилистом по одежде, визажистом, участвовал в фотосессиях и драг-выступлениях. Начал краситься, экспериментировать с образом, выступать как драг-артист. Люди перестали видеть во мне жертву — наоборот, они начинали чувствовать силу и переставали ко мне лезть. Я стал ощущать, что уверенность действительно защищает.
Внешне всё выглядело благополучно: появилась работа, какой-то доход круг общения. Но внутри я чувствовал пустоту, будто живу не свою жизнь. Всё чаще появлялись тревога и апатия, я терял интерес к тому, что раньше вдохновляло. И в поисках покоя я уехал в монастырь…
C детства вера и церковь присутствовали в моей жизни. Когда я ходил на разные кружки, я также посещал православную организацию, наподобие скаутской. Мы делали луки и стрелы, выезжали за город, жили как одна большая семья. После еды мы всегда молились, благодарили Бога и делили еду между собой — всё это было частью воспитания в духе православных традиций.
Именно там я познакомился с человеком, который позже стал моим крёстным отцом. Он был одним из кураторов этой организации и со временем стал для меня чем-то вроде отца — тем, кого у меня никогда не было. Позже он сам стал священником.
Это единственный человек, который на протяжении всей моей жизни поддерживал меня, несмотря на мой внешний вид, особенности и мою идентичность. Он принимал меня полностью — без осуждения, с добротой и пониманием. Со временем и его семья — жена и дети — тоже стали для меня как вторая семья. Они всегда принимали меня с теплом и помогали, когда мне было трудно.
Помню, я как-то всю ночь тусил в клубе «Три обезьяны». У меня были нарощенные ногти, яркий макияж, розовый костюм… Уже под утро, когда я выходил из клуба, мне позвонил мой крёстный отец и пригласил прийти в храм. Я ответил, что выгляжу слишком ярко и, мягко говоря, не совсем трезв, но он сказал: «Всё равно приходи, какая разница». И я пришёл — прямо в этом виде, стоял среди прихожан и молился. Люди оборачивались, кто-то удивлённо смотрел, но мой крёстный не сказал ни слова осуждения. Он просто обнял меня, улыбнулся и принял таким, какой я есть.
После периода вечеринок, алкоголя и внутреннего разлада я вновь с ним связался. Сказал, что устал, что хочу уйти от людей, жить в тишине и вдали от всего. Он ответил: «Сын мой, значит, ты готов» — и по своим связям отправил меня в монастырь.
Это был монастырь под Псковом, где похоронен Александр Сергеевич Пушкин. Я поехал туда не для того, чтобы обратиться к строгому Богу наверху, а чтобы почувствовать ту божественную энергию, которая живёт в каждом человеке.
Когда я оказался в монастыре, я не шёл туда как «квир-человек, ищущий принятия» — я шёл туда как человек, который просто хотел перестать чувствовать боль. Мне казалось, что духовная жизнь, тишина и дисциплина смогут дать мне смысл, порядок и покой, которого не было в хаосе моей прежней жизни.
Это был странный опыт: вроде бы ты ищешь Бога, но при этом вынужден отрекаться от самого себя.
Я никогда не считал, что быть геем — это грех. И только потому, что какие-то люди решили называть это грехом, я должен был страдать и прятаться. Я понял, что Бог — если Он есть — не может ненавидеть того, кого Сам создал.
«Я не стал бы поклоняться Богу, который ненавидит геев», — как сказал архиепископ Десмонд Туту, — «Я бы отказался идти в гомофобный рай». Эти слова очень точно выражают то, что я чувствую. Для меня духовность — это про любовь и принятие, а не про страх и осуждение.
В монастыре я жил вместе с монахами, молился, протирал иконы, выполнял послушания. Мне позволяли свободно рисовать, и я много творил — делал наброски, иконы, писал пейзажи. Зимой стояли настоящие псковские морозы.
Как-то раз я слепил большого снеговика прямо на монастырском дворике. Монахам он понравился — некоторые фотографировались с ним, шутили, смеялись. Но один строгий монах сказал, что это отвлекает от молитвы и что я не брал на это благословение. Он разрушил моего снеговика.
Тогда я пошёл к игумену, взял благословение и вырубил из снега топором бюст Александра Сергеевича Пушкина в полный человеческий рост. Это был мой протест — тихий, но осознанный. Этот снежный Пушкин стал настоящей достопримечательностью: люди приезжали из соседних городов, чтобы просто с ним сфотографироваться. Так он простоял до самой весны, пока не растаял.
Изначально я не планировал оставаться в монастыре надолго. Хотел просто побыть там месяц-другой, прийти в себя, рисовать, заниматься своими делами, пожить вдалеке от городской суеты. Но потом игумен стал говорить, что «Господь меня призвал» и что, возможно, мне стоит подумать о постриге и принять монашество.
Я вежливо сказал, что подумаю, но уже тогда знал, что это не мой путь. Поэтому я решил уехать и продолжить искать своё место.
«Мне казалось, что всё можно пережить» — как Яков нашёл своё место в индустрии красоты
После возвращения из монастыря меня накрыла тяжёлая депрессия. В какой-то момент я оказался на мосту с намерением покончить с собой, но меня заметили сотрудники полиции и остановили. Они отвезли меня в психиатрическую клинику имени Кащенко, где я провёл некоторое время под наблюдением врачей.
Со мной тогда были мои родные — крёстный отец, крёстная мать и крёстные братья. После они приняли меня у себя дома, заботились обо мне, когда я был полностью опустошён. Благодаря их поддержке я постепенно начал восстанавливаться и возвращаться к жизни.
Устроился работать консультантом по одежде, затем — стилистом. Но вскоре понял, что продажа — это все-таки не моё: хотелось творить, создавать, видеть результат своего труда.
В салон красоты я попал случайно — как модель на окрашивание для конкурса. Атмосфера там оказалась настолько тёплой и творческой, что я буквально влюбился в это место. Директор заметила меня и, несмотря на отсутствие профильного образования, решила дать шанс.
Она не взяла с меня денег за обучение, помогала, делилась инструментами и знаниями. Коллеги тоже поддержали — кто-то приносил инструменты, кто-то обучал новым техникам, делился опытом. Директор часто говорила, что я талантлив и у меня большое будущее в этой профессии.
Так я начал свой путь в индустрии красоты: освоил стрижки и окрашивания разной сложности, почувствовал, что наконец нашёл своё место.
Конечно, после того как в России появился закон о «ЛГБТ-пропаганде», атмосфера стала стремительно меняться в худшую сторону. На улицах ко мне всё чаще начали докапываться, провоцировать, приходилось вступать в конфликты и драки. Люди могли просто пройти мимо и выкрикнуть матом оскорбление в мой адрес или, например, открыто проявить агрессию только из-за моего внешнего вида.
Несмотря на это, я всё равно пытался как-то адаптироваться, оставался в городе, продолжал работать в салоне красоты, выстраивать жизнь. Мне казалось, что всё это можно пережить, что это просто тяжёлый период, который когда-нибудь закончится. В конце концов хоть на работе всё было хорошо: я освоился в профессии, меня полюбили клиенты, ко мне появилась постоянная запись.
Но внезапно всё обрушилось…
Рейд ФСБ
В тот момент, когда, казалось, жизнь наконец вошла в более менее спокойное русло, случился тот самый рейд ФСБ, изменивший всё. Именно тогда, когда я только начал чувствовать уверенность и строить планы на будущее…
В тот майский день всё было абсолютно обычно. Я находился в гостях у своего друга, собирался на работу в салон красоты. Ничего не предвещало беды — не было ни тревожных сигналов, ни ощущения слежки.
Когда мы вышли из дома, к нам сразу подбежали силовики в масках и с оружием. Начали орать: «Ебалом на землю!», «Пидорасы!», «Как вас таких земля носит». Скрутили нам руки и повалили лицом вниз прямо на глазах у людей. Мы были в шоке и не понимали, что происходит. Как потом рассказала консьержка, они с пяти утра караулили меня у дома.
После этого они забрали наши паспорта, телефоны и потащили нас в квартиру. Там жила бабушка моего друга, она была максимально возмущена, говорила, что их никто не приглашал и требовала объяснений. Один из них показал ей постановление, которое она попыталась сфотографировать. Тогда сотрудник в полной экипировке принялся и её скручивать!
Мы с другом попытались заступиться за неё — и нас снова положили лицом в пол. На нас опрокинулся кошачий лоток с мочой и говном, и так нас держали лицом в пол около сорока минут, не давая подняться. Всё это время нас били и пинали, особенно по спине и рёбрам. Они кричали, оскорбляли, продолжали выкрикивать, что мы «предатели» и «пособники врагов».
[Яков поделился с нами видеозаписью этого рейда — прим. редакции]
Я не понимал, почему они пришли именно за мной. В голове проносились разные варианты… с восемнадцати лет я хожу на все митинги, санкционированные и несанкционированные, активно поддерживаю оппозицию в социальных сетях, пишу комментарии, открыто выражаю своё мнение. Может быть это привлекло их внимание?
Пока нас держали на полу, мне наконец зачитали постановление. Там говорилось о поддержке ВСУ, дискредитации российской армии и об участии в постановках Pussy Riot — в частности, в проекте «Мама, не смотри телевизор» (Mama, Don’t Watch TV) и театральной постановке в Мюнхене. Я не имел к этому никакого отношения.
Они перечисляли фамилии, которые были мне знакомы, но я не подал виду. При этом я заметил, что у них есть фотографии и информация, подтверждающая, что я знаком с оппозиционными активистами и участниками культурных инициатив, которые открыто выступали против войны и режима. Потом заставили разблокировать телефон. Долго что-то искали, перелистывали переписки, но ничего подозрительного не нашли.
Тогда один из сотрудников ФСБ в гражданской одежде вывел меня на балкон, без свидетелей. Сказал, что если я расскажу кому-то об этом рейде, сниму побои или напишу заявление, то на нас оформят «встречное» дело, будто мы напали на сотрудника. «Давайте не будем создавать друг другу проблем».
Когда они ушли, я сразу же связался со своей подругой. Она сказала, что об этом рейде уже знают и что в тот же день сотрудники приходили и к родственникам участниц Pussy Riot. Мне помогли купить билет, сказав, что нужно срочно вылетать из России. Уже через две недели я вылетел в Тбилиси, в Грузию.
«Я понимал, что если останусь, всё может закончиться гораздо хуже» — временное убежище в Грузии
Всё происходило в спешке. После рейда я понимал, что если останусь, всё может закончиться гораздо хуже. Собирался за одну ночь. Было трудно оставить всё позади… всё, с чем была связана моя жизнь: работа, дом, одежда, даже мелочи, которые имели для меня значение. Нужно было взять только самое необходимое — документы, телефон, немного одежды и то, что могло пригодиться в дороге.
Те, кто знал, через что я прошёл, — друзья и близкие по духу люди, — помогли мне как могли. Все прекрасно понимали, что оставаться в России небезопасно. Мой друг помог мне собрать все вещи к отъезду и сопровождал меня в аэропорт вместе с подругой. Да и все остальные друзья меня морально поддержали, они до сих пор пишут, что очень по мне скучают.
Недавно мне удалось наладить контакт с семьёй. Мы изредка общаемся, узнаём, как у кого дела, я поддерживаю связь с матерью. Но как только разговор заходит о том, что я гей, всё сразу оборачивается истериками, обвинениями и криками. До сих пор меня не приняли таким, какой я есть, но я научился жить без этого. Мне не нужно одобрение семьи.
В Грузии я уже около пяти месяцев. Первое время было непросто, нужно было привыкнуть к новой обстановке, к языку, к тому, что вокруг всё незнакомое. Но со временем стало легче: я почувствовал себя в безопасности, и впервые за долгое время смог спокойно уснуть, не боясь, что в дверь снова постучат.
Здесь я познакомился с местным квир-сообществом, с людьми разных идентичностей, а также с другими творческими и свободомыслящими людьми. Они оказались очень доброжелательными и поддерживающими. Я чувствую настоящую сплочённость внутри этого круга, и это помогает мне восстанавливаться. Я снова могу быть собой.
Люди здесь в целом открытые и добрые, особенно те, кто тоже уехал из России или Казахстана по похожим причинам. Но всё же я хочу двигаться дальше — в Европу, где смогу почувствовать себя по-настоящему свободно и начать новую жизнь. Я воспринимаю Грузию скорее как временное убежище, «перевалочный пункт». Здесь я смог немного прийти в себя после всего, что произошло, но я понимаю, что для долгой и стабильной жизни мне нужно искать другое место.
Планирую переехать в Европу — туда, где у квир-людей больше прав и возможностей, где можно не бояться быть собой и строить жизнь без постоянного страха. Хочу продолжить развиваться в своей профессии, жить открыто, чувствовать, что мой труд и личность уважают.
«Если прав нет у одного меньшинства — значит, прав нет у всех остальных»
Я бы посоветовал всем остальным квирам, которые думают об эмиграции, не ждать, пока станет совсем плохо. Если чувствуешь угрозу или давление — лучше уехать, даже если страшно и кажется, что всё рушится. Позже поймешь, что это единственный правильный шаг.
Причём лучше подготовиться заранее: собрать документы и их копии, брать только самое необходимое. Желательно заранее найти людей или организации, которые могут помочь советом или поддержкой — это могут быть знакомые за границей, квир-сообщества, правозащитные организации.
Точки входа: гид по помогающим организациям для ЛГБТ-людей в России и мигрантов
Если всё же решитесь на эмиграцию, то обязательно делайте резервные копии, очистите устройства от лишних данных и по возможности используйте только безопасные каналы связи. Ну и, конечно, сохраняйте доказательства дискриминации — фото, видео, записи угроз и медицинские справки, они могут понадобиться.
Но самое главное — не теряй веры в себя: после отъезда жизнь не заканчивается, она только начинается. В других странах можно дышать свободно.
И ещё — по возможности помогайте другим: поддерживайте не только своё комьюнити, но и других людей. Мы должны быть сплочённее — так мы становимся сильнее. Если прав нет у одного меньшинства — значит, прав нет у всех остальных.
